Русский журнал

И вновь на арену приглашаются?..

 

В ноябре на рижском саммите НАТО из уст американского сенатора Ричарда Лугара, одного из самых известных представителей неоконсервативного лагеря, прозвучала идея включить энергетические угрозы в число угроз, на которые НАТО намерено отвечать военной силой. Таким образом была конкретно определяется ситуация, в которой Россия может быть причислена Америкой к врагам альянса. Начавшееся Усиление России и откровенное позиционирование себя как одного из ведущих мировых центров силы, к тому же призванного положить конец америкоцентризму в глобальной политике неизбежно ведут к новой фазе жесткого американо-российского соперничества. Начинается очередной раунд глобальной конкуренции русского и англосаксонского миров.

 

Война или игра?

Нельзя исключать возникновение полномасштабной войны, поскольку в качестве одной из мер разрешения конфликта американцы рассматривают возможность нанесения по России обезоруживающего удара, при том условии, если им удастся создать действительно эффективную систему ПРО, которая исключит вероятность удара возмездия с российской стороны. Пока эта угроза гипотетическая. Скорее, надо ждать возникновение нового типа соперничества. Чтобы предугадать его черты, надо внимательнее приглядеться к этнопсихологическим особенностям англосаксонского мира и тем моделям соперничества, которые существовали в нашей истории.

В большой мере это была война нервов и искусных геополитических ходов. Да и называли наше соперничество именно игрой – Большой игрой. В ней было множество нюансов и написанных правил, каждое действие было выверено и предельно точно, это было целое искусство взаимных провокаций. В Большой игре была своя эстетика. Как была своя эстетика в Холодной войне.

 

Модели соперничества

Ту форму соперничества, которая на протяжении второй половины XIX века наблюдалась между Россией и Англией, можно назвать фронтальной. Складывались две огромные непрерывные, почти параллельные фронтовые линии, которые, как волны, накатывались навстречу друг другу. До XX века эти линии не находились в непосредственном соприкосновении. Между ними складывалась буферная полоса. Экономическое развитие, и особенно развитие путей сообщения, на таких территориях часто искусственно сдерживалось для того, чтобы сохранить их в роли буфера и исключить для них возможность самостоятельности и саморазвития. Так, например, в 1900 году Россия заключила договор с Персией, по которому последняя обязывалась не выдавать разрешения на железнодорожное строительство никому вообще, России в том числе.

Другую форму соперничества можно назвать линейной. Речь идет о соперничестве торговых и стратегических путей. Первоначально она существовала в борьбе за владычество над морем. Так, Англия планомерно захватывала все морские подступы к Индии — близлежащие порты, проливы и каналы, мысы, служащие базами снабжения кораблей,— т. е., по сути, Англия как бы навешивала на ключевые точки морских путей свои «замки». Так англичане основали свою колонию на Капской земле, но все значение этой колонии было не в Африке, а в Азии.

В XIX веке значение сухопутных путей выдвинулось на первый план благодаря развитию железнодорожного транспорта и вызванному им значительному удешевлению сухопутных перевозок.

Развитие линейной формы соперничества привело к возникновению новой формы, которую можно назвать проектной. Здесь мы уже имеем дело с предварительной проработкой организации подлежащего экспансии пространства, причем проект экспансии, даже если сама она не удается, часто заметно сказывается на организации арены соперничества. Проект может воплощаться фрагментарно, в качестве подготовки державой ключевых позиций для его реализации, может вызвать к жизни специфические территориальные образования, на карте региона возникают образования, происхождение которых в данном месте и в данное время невозможно объяснить, если не принять во внимание, что кроме реальной борьбы между державами идет борьба идеальная, борьба проектов.

На рубеже веков основная борьба разворачивается между английским проектом «три К» — «Капштадт—Каир—Калькутта (пронизывающим всю Африку и добрую половину Азии), русским проектом «два П» — Петербург—Персидский залив, имеющим в Тегеране развилку на восток, к русской границе в Средней Азии и к индийской границе через Афганистан и немецким проектом «три Б» — Берлин— Бизантиум (Константинополь)—Багдад, который также предполагалось продлить в сторону Индии.

Четвертая форма соперничества держав, которую мы назовем очаговой, возникла уже в XX веке. Образно можно выразиться так: напротив «крепости», принадлежащей одной державе, возникает крепость, принадлежащая другой, и эти крепости ведут между собой перестрелку, добиваясь победы или перевеса в регионе. Пространство между ними оказывается «полем битвы». В качестве классического примера можно привести противостояние на Ближнем Востоке Израиля, вооружавшегося преимущественно Соединенными Штатами, и Сирии, вооружавшейся преимущественно Советским Союзом. Ливан, находящийся между ними, получил «игровое» значение «поля битвы».

Получает свое развитие и проектная форма организации пространства. Проекты усложняются, они предполагают организацию пространства, обладающую не столько статическими, сколько динамическими — качествами. Например, границы государственных образований очерчиваются так, что предопределяют затяжной конфликт (именно он является стержнем проекта), который приводит к тому, что прилегающий к нему регион центрируется на этот конфликт и в процессе его развития приобретает качества, делающие его проницаемым для вмешательства извне.

Если раньше акцент в геополитике делался на выделении значимых участков территории, а очертания их границ были не так существенны (скажем, Англии после первой мировой войны было безразлично, будет ли район Мосула включен в «Независимый Курдистан» или в подмандатный ей Ирак), то конфигурация раздела Палестины на еврейское и арабское государства имеет долговременное значение для конфликтной динамики. Эта конфигурация даже при слабой напряженности между создаваемыми государственными образованиями порождает у них тревогу за свою безопасность. Гарантии безопасности связываются в сознании субъектов конфликта с переделом границ. Создается, можно так сказать, технологическая структура самовоспроизводящегося конфликта, провоцирующего политическую прострацию вокруг себя.

Проект предопределяет для оказывающихся в поле его действия субъектов некоторое распределение внешнеполитических ролей, т. е. задает некую динамическую псевдосюжетность конфликта и проецирует на нее предзаданный образный ряд, который в конечном счете обусловливает не только восприятие течения конфликта внешним миром, но и в значительной мере восприятие конфликтующими сторонами друг друга и даже отчасти самих себя.

 

Внутренняя структура империи

Как эти территориально-игровые элемента соперничества соотносились между собой внутри каждой империи, как строилась их связь с монополией? Ведь несмотря на весь крайне динамический процесс геостратегической игры, которая кажется некоей самодостаточной формой самовыражения держав и их борьбы за господство над миром, все эти «кубики» имеют значение не только в игре, но и во внутренней жизни державы-субъекта геополитического действия, причем прежде всего в культурно-психологическом плане.

Процессы британского и российского имперского строительства во многом принципиально отличены друг от друга. Русская колонизация ведет к расширению российской государственной территории: русская колония, образуясь вне пределов российской территории, стимулировала подвижки границы. У англичан колония, изначально находясь под британской юрисдикцией, стремиться выйти из нее. Но этот путь вел к созданию своеобразноймета-империи”, объединенной не столько юридически, сколько посредством языкового и ценностного единства.

Кажется, что жизнь колоний течет сама по себе, в метрополии сама по себе, а имперская идеология является не более, чем головным измышлением. Однако, если присмотреться внимательнее, то корреляция окажется достаточно прочной. Понять это можно обратившись к истории формирования концепции Британской империи.

К началу XVI века концепции «страны», «сообщества», «империи» и «нации» входят в общественный оборот и начинают пониматься как синонимы, означающие  «суверенный народ Англии», понятие, которое тогда же было тесно связано с понятием «представительское управ­ление».

«Представительское управление» понималось как атрибут, присущий полноценному человеческому сообществу, как способ действия, присущий полноценному человеку, а не как политическую цель. В этом же контексте понималась и «англиканскую церковь». Ей так же присущ атрибут «представительское управление». Причем данный способ действия в сознании англичан приводит к возвышению над всем окружающим миром и логически перерастает в атрибут «образа мы». На раннем этапе он трактовался как религиозное превосходство, затем как одновременно превосходство имперское («лучшая в мире система управления народами») и национальное.

Проповедь протестантизма в его английском варианте была до поры до времени психологически затруднена. Ведь английский протестантизм был тесно переплетен с понятием «нация», «национальная церковь». Только в XIX в. по­явилась идеи, позволяющие распространять понятие национальной цер­кви на другие народы. Была разработана концепция самоуправ­ляющейся церкви. Идея состояла в необходимости отдельной автоном­ной структуры для каждой туземной церковной организации. Цель миссионерской активности должна быть определена в терминах «взращиваемой церкви». Именно в это время в сознании англичан все более отчетливо проявляется представление, что они всюду несут с собой идею «самоуправления и представительских органов», что в целом коррелировало с концепцией самоуправляющейся церкви.

Тут «представительское самоуправление» было осознано как цель имперского действия, тогда как до того  оно было условием действия, атрибутом человека. Однако в это время наблюдается рост расистских установок, чего почти не было раньше. Смешение понятий выразилось в идеологии "бремени белого человека", с которой была связана, с одной стороны, доктрина о цивилизаторской миссии англичан, их призвании насаждать по всему миру искусство свободного управления, а с другой — верой в генетическое превосходство британской расы, что в свою очередь выразилось в идеологии меркантилизма. Причем эти две составляющие были порой так тесно переплетены, что между ними не было как бы никакой грани, они плавно переливались одна в другую.

Основным субъектом действия в английской модели колонизации является некое “самоуправляющееся сообщество” (все равно, религиозное или торговое). Но поскольку в британской идеологеме империи понятия “сообщество” и “империя” синонимичны, то — в данном контексте — сами эти сообщества превращались в мини-империи. Каждое “сообщество” в значительной мере замыкалось в себе, абстрагируясь как от туземного населения, так и от метрополии. Создавалась структура этаких мини-империй. Субъектом действия были “мини-империи”, и их подспудное идеологическое обоснование обеспечивало их мобильность, а, следовательно, силу английской экспансии. Единство этой структуры вплоть до конца XIX века практически выпадало из сознания англичан.

Между этими “мини-империями” и “центром”, именовавшим себя Британской империей, существовало постоянное непреодолимое противоречие: “центр” стремился привести свои колонии (“мини-империи”) к “единому знаменателю”, а колонии, самодостаточные по своему внутреннему ощущению противились унификации, восставали против центра, отделялись от метрополии юридически. Тем не менее, каждая из них продолжала нести в себе те мифологемы, которые были заложены в основании Британской империи, распространять их по всему миру, что и создавало целостность англосаксонского мира.

 

Новая ловушка Америки

Америка представляет собой типичный пример такого сообщества. В настоящее время в нем так же неразрывно переплетаются сознание собственного превосходства и связанный с этим комплексом меркантилизм и стремление насаждать по всему миру «самоуправляющиеся сообщества», американцы продолжают отрабатывать в своей практике комплексы и противоречия, заданные им мифологемой Британской империи. Для самой Британской империи ловушка состояла в том, что, насаждая самоуправление, они по всему миру плодили нации, которые во многих своих чертах копировали британскую нацию и против нее восставали. Выход был найден выработкой и применением концепции подмандатных территорий. Причем эта концепция во многом была плодом именно американского ума. Американцы же расформировали старую Британскую империю и стали строить на ее месте свою неформальную империю. Но несли они те же доминанты, вновь на наших глазах попадая в связанные с ними ловушки, но несколько в другом аспекте. Американский меркантилизм неразрывно связан не столько с насаждением демократии в полном смысле слова, сколько самоуправления. Но при этом они имеют дело уже с сформированными в свое время, зачастую руками британцев (как в Ираке), нациями, имеющими свою национальную культуру и свои этнокультурные комплексы. Добиваясь проведения свободных выборов, они приводят к власти органы самоуправления, которые являются выразителями идеологий, несовместимых с американской. Причем с завидным постоянством результат оказывается для них неожиданным, поскольку в их представлении заложено, что из самоуправления вытекает весь комплекс их собственных мировоззренческих доминант. Так произошло в Палестине, где свободные выборы привели к власти ХАМАС, так произошло в Ираке, где выборы проведение свободных выборов привело к созданию шиитского правительства и гражданской войне на религиозной почве. Но и сейчас американцы продолжают думать, что если им удастся свергнуть иранский режим, то в результате выборов в стране установится демократия западного образца. В результате этой психологической ловушки Америка создает хаос именно там, где планомерно нацеливается на создание порядка. И как следствие, затрудняется извлечение ими меркантильных выгод из территории, которую они собирались контролировать.

Однако, основываясь на примере Британской империи, которая преодолевала свои психологические ловушки, создавая новые концептуальные решения, можно ожидать, что и данное фатальное противоречие американской политики будет преодалено, и возникнет новая вариация британской же мифологемы.

Думать так позволяет необычайная динамичность англосаксонских народов, выражающаяся в поддержании ими бойцовского духа, так отличающего их от изнеженных европейцев и сохранение ими в себе качеств, которые в свое время были основой мощи британской колонизации мира.

 

Культ силы и духа

Жизнь британской провинции поразительна. Зимой в домах страшно холодно. Порой до такой степени, что стены изнутри покрываются корочкой льда. Причем, если шотландцы еще периодически прогревают помещение, то англичане в массе своей спасаются шерстяными вещами. Топят и то периодически только в гостиной, где по традиции имеется камин. Отапливать спальни считается блажью, да и соответствующих приспособлений в спальнях нет. Дело заходит так далеко, что в Англии существует серьезная проблема – люди замерзают на смерть. Каждую зиму определенное количество таких случаев, главным образом среди стариков, как более слабых.

С «ЖКХ» дело обстоит не лучше, чем у нас. Например, могут неожиданно отключить воду на пару дней без всякого предупреждения, причем речь идет не о ЧП, а о каких-либо плановых работах. Никакого ропота по таким поводам я не слышала. В общественных уборных может запросто не быть воды. Никто не удивляется.

Массу сложностей англичане доставляют себе и сами. Общеизвестно как они умываются. Причем краны устроены так, что под них просто невозможно подсунуть руки. Многие знают, как англичане моют посуду, намыливая, но потом практически не смывая – берегут воду. Притом, что уже лет двадцать водосчетчиков в домах нет, и на бюджете семьи это расход воды никак не сказывается. Но отдельная песня – качество моющих средств. Интересно, что те средства британского производства, которые продают у нас вполне приличны. Но у себя дома англичане пользуются какой-то невероятной дрянью, от которой на третий день руки покрываются цыпками. Напомню, что эту дрянь с тарелок и чашек они практически не смывают.

Англичане любят очереди. И если ситуация позволяет выстроиться в очередь, они не преминут это сделать. Если в супермаркете имеется двадцать кассовых аппаратов, то работает два-три, чтобы как минимум простоять минут двадцать.

Продолжать можно до бесконечности. Но упомяну еще только одно свое впечатление, самое мое яркое впечатление от посещения Эдинбурга, да и, пожалуй, Великобритании в целом. Представьте себе залитую асфальтом площадку, в середине - горка высотой метра два с трамплином около полуметра. К горке стоит очередь их детишек восьми-двенадцати лет (практически все белые), у каждого подмышкой дощечка с колесиками. Ждать своей очереди надо минут десять. Дождавшись, ребенок на дощечке съезжает с горки и в половине случаев с разгону шлепается на пятую точку. Ребенок, легко догадаться, как ему больно, молча и без всякой мимики поднимается, подбирает свою дощечку и встает в конец очереди. Среди англичан считается, что нормальный ребенок должен быть худ, бледен и крайне молчалив, но при этом жилист и вынослив. Слезы, истерики и капризы искореняются в годы выхода из младенческого возраста. В английских семьях принято иметь по три-четыре ребенка – это англичане объясняют демографическим соперничеством с минрантами.

Иначе, чем стремлением не расслабляться, быть готовыми к превратностям судьбы и к борьбе за собственное выживание и величие, я объяснить английский уклад жизни не могу.

Но Британия по-прежнему растит хороших солдат, а так же колонистов, которые не привязаны к особым бытовым удобствам и могут выживать и действовать в неблагоприятных ситуациях, способны мастерски держать удар.

 

Завещание Блера

Тони Блер уходит из большой политики, но, может быть, на прощанье он произнес весьма знаменательную речь о том, что пока западный мир не перестанет приносить извинения за то, что следовал своим ценностям, не прекратит извиняться за ту работу, которую выполняют его войска в Ираке и Афганистане, он никогда не одержим победу. Дело в том, что еще десяток лет назад англичане рассматривали свою империю исключительно с негативной точки зрения, испытывая громадный комплекс перед народами, которые они в свое время завоевали. Этот комплекс в то время провоцировался всей европейской культурой, да и собственным опытом.  

И вот теперь Блер сказал «не надо просить прощения». Это очень знаменательные слова, свидетельствующие о возрождении британской имперскости. Это тем более важно, что Америка, несмотря на явные предпосылки, так и не смогла осознать себя в имперском ключе.

 

Задача России

Но коль скоро британцы свою имперскость вновь начинают осознавать, и, возможно, распространить ее на англосаксонский мир, они могут навязать России сложную борьбу, в которой нам тоже придется восстанавливать все наши старые навыки и вновь учиться верить в свою фортуну. Тут перед нами стоит двойная задача: должен быть найден новый, адекватный сегодняшнему дню способ соперничества и соответствующий ему способ организации геополитического пространства, определение смысла территорий, и создание внутренней целостности нас самих, новой России, и той организации мира, которую мы неизбежно будем создавать.

Соперничество с англосаксами нам предопределено, но и от нас зависит, какие формы оно примет и как придать этому противостоянию новые качества, сделав наше соперничество соперничеством–союзничеством, не безобразным балансированием на гране страшной войны, а борьбой за смысл, который мы хотим придать миру, смысл, который не всегда диаметрально противостоит англосаксонскому смыслу.

В свое время Большая игра была действительно захватывающа и красива, это был золотой век русской внешней политики. Кроме того, Большая игра учила нас находить и общие ценности во внешней политики, понимать достижения друг друга и учиться друг у друга.

 

 

 

 

Сайт создан в системе uCoz