К вопросу об изучении имперских доминант
Русские в Средней Азии и Закавказье и англичане в Индии

Империализм может рассматриваться с разных точек зрения: с экономической (как то делали марксисты, а также представите­ли направления, основанного в начале нашего века Дж.Гобсоном) или в качестве функции соперничества мировых держав. Относительно недавно получило развитие направление, рассматривающее империализм с точки зрения влияния европей­ской колонизации на афро-азиатские народы, связанное прежде всего с именем Франца Фенона и нацеленное на изучение "колониальной ситуации" (термин введен Г. Баландьером [1]). Со своей стороны к проблеме колониальной ситуации подошла так же и культурная антропология, изучающая, начиная с Бронислава Малиновского, контактные ситуации между представителями разных культур, в том числе, между туземным населением и колониальной администрацией.

Однако, этот подход подразумевает в большей степени исследование влияния культурных проявлений колонизирующих народов на туземное население и, отчасти, результаты обратного влияния. Нас же в данном случае будет интересовать то, как эти культурные проявления характеризует сам колонизирующий,

или, с точки зрения нашей проблематики, правильнее было бы сказать "имперский" народ.

Для исследования такого рода необходима была бы четкая дефиниция империи, уже хотя бы для того, чтобы не смешивать различные формы экспансии, в каждой из которых народ -субъект действия проявляет совершенно разные свои свойства. Однако, как пишет один из исследователей проблем империализ­ма Р. Оуэн, " вновь возникший интерес  к империализму, дискуссии между различными направлениями, соперничающими теориями обычно производят вместо ясности еще большее смешение понятий. Одна из причин этого состоит в том, что нет общего согласия относительно самого значения этого слова и какой именно феномен должен быть описан" [2; с. 3 ].

Поэтому необходимое разграничение понятий нам придется вносить самим. Слово "империализм" чаще всего употребляют в значении экономической и политической экспансии, которая приводит к созданию ряда зависимых территорий. В этом же значении часто употребляют и слово "империя", подразумевая совокупность метрополии и зависимых территорий. Отсюда и понятие "неформальной империи", т.е. территорий, находя­щихся не в юридической, а лишь в фактической зависимости от какой-либо державы. Однако, это словоупотребление относительно ново. Еще в XIX веке под империей обычно понималась страна, где правит император. Более точно было бы сказать, что это большая страна, подчиненная единому строю, единому принципу, доминирующему в культуре имперского народа, принципу сакральному - что и служит единственным реальным оправданием действий имперского народа. "С нами Бог, разумейте, народы, и покоряйтеся, потому что с нами Бог" (Книга Пророка Исайи, 7, 18-19) - вот квинтэссенция имперской идеологии. Поскольку человек этот принцип принима­ет , он становится гражданином империи и его происхождение с этого момента теряет значение. Гражданством империи национальность снимается. Так, Римская империя, в основании Которой лежала, если так можно выразиться, "мифологема права" могла распространяться на множество народов. "В дни Святого Павла римское гражданство предоставляло реальный статус, обладание которым давало любому провинциалу, какой-бы национальности он ни был/ определенные привилегии" [3; с.150].

Иерархия империи строится в своем идеале на всепроникновении этого основного принципа; по мере набирания империей сил (упрочения культурной экспансии) эта иерархия должна стано­виться все более интернациональной. В этом, собственно, и состоит смысл имперского строительства. Проявление национа­лизма у имперского народа (если понимать империю в этом классическом смысле) имеет своим следствием неизбежную деструкцию империи, ибо это отказ от культурной экспансии. Идея о том, что империализм является функцией национализма, подразумевает империю в первом из указанных нами смыслов и происхождение этой идеи чисто английское. Как оно возникло мы будем говорить ниже.

Можно попытаться коротко сформулировать центральный принцип (мифологему) Российской империи. Российская империя должна была заменить собой империю Византийскую, стать третьим и последним Римом, единственным земным царством Православия. Православие и было той идеей, которую должно было нести с собою русское государство, и включение в него новых земель означало расширение пределов православного мира, увеличение численности православного народа. Таким образом парадигмы религиозные и государственные сливались: государ­ственная мощь империи связывается с могуществом Православия, а последнее в данном случае выражается посредством державного могущества - происходит сакрализация государства. То, что лежит внутри государственных границ, по большому счету воспринимается как единородная территория. Ее административ­ное деление чисто условно и малозначимо. Так же малозначимо и этническое разнообразие ее населения. В конечном итоге все это население - русское, поскольку живет в пределах русского государства и управляется русским царем. Оно имеет те же права и те же обязанности, что и все прочие жители империи. Слово "русский" определяет по сути не этническую, а государственную принадлежность (Подробнее об этом см. в нашей статье [4]).

Мифологему Британской империи, пожалуй, лучше всего выразили Дж. Сиди [5] и Дж.Фрауд [б], создав нечто среднее между историей и географией империи и легендой об империи.

Центральный принцип империи при желании можно было бы назвать доминантой имперского народа, но это было бы значи­тельным упрощением. Реально такого рода мифологема содержит в себе структурообразующие элементы, равновесие между которыми, воплощая их в жизнь, очень трудно удержать. Мы говорим - " Православное царство", но на практике акцент переносится то на первое, то иа второе слово и тем порождаются значительные внутренние противоречия.

Поэтому, если мы хотим действительно понять имперские доминанты, внимание надо сконцентрировать на том, как население реально действует, осваивая новую территорию. Наиболее разумный подход к изучению данной проблемы состоит, по нашему мнению, не только в исследовании того, что было задумано совершить, и не только того, что получилось в резуль­тате, и даже не различий между замыслом и результатом... Наибольший интерес представляет анализ таких именно различий между замыслом и результатом, которые вызывали в процессе имперского строительства наибольший психологический диском­форт.

Таким образом, перед нами встает проблема столкновения мифологемы (собственного идеального образа) с реальностью, и мы можем выделить несколько причин, неизбежно вызывающих в процессе имперского строительства психологический диском­форт.

Во-первых, центральный принцип (мифологема) империи в каком-то смысле рациональна, а восприятие народом той реальности, в которой он действует, всегда имеет элементы иррациональности. Американский антрополог А. Р. Ройс замечает по этому поводу: "То, как колонизаторы видят местное население и что они о нем думают, лежит в природе пред контактной ситуации. Все люди воспитаны в некоторого рода связанных с их культурой предрассудках о мире и населяющих его народах... Народ, который стремится доминировать над другими народами - не исключение.. . Такого рода идеи могут оставаться неизмен­ными даже вопреки очевидности" [7, с. 63 ]. Народ видит арену своего действия как бы через некую призму: он может наживать множество неприятностей, но не способен произвольно менять линию поведения. Известный антрополог Г. Горер приводит портрет английского колониального чиновника, вполне справедливого, непродажного, внимательного ко всему, что подлежало его ведению/ но становившегося абсолютно непреклонным, как только дело касалось требования социального равенства между англичанами и туземцами; и поступать иначе было не в его силах [8; с.167-168].

Во-вторых, поведение людей на осваиваемой ими территории зависит во многом от того, как им действовать комфортно. Комфортность же в свою очередь определяется возможностью реализовать специфический для каждого этноса способ интериоризации. "усвоения" новой территории. Способ этот связан с "картиной мира", присущей данному народу. Но этническая картина мира и центральная мифологема империи - это вовсе не одно и то же. Идеальный образ этноса и его реальный образ никогда не совпадают, и реализация мифологемы, которая является своего рода ценностной максимой, не может быть комфортной, она всегда связана с преодолением себя. То, что имперский народ несет другим, является обязательным и для него самого, предполагает введение не только других, но и себя в определенные заданные рамки. Получив свое Византийское наследство, Россия получила и имперский принцип, причем в классическом его виде, генетически восходящем к Римской империи (в таком классическом виде его не знал ни один из современных народов) и потому, как пишет американский политолог Р. Пайпс, "процесс национального строительства и строительства имперского в случае России был абсолютно нераз­рывен" [9; с.455]. Империя была тем крестом, который достался нам от погибающей Византии.     В-третьих, ощущение дискомфорта во многих случаях не могла не вызывать трудность согласования идеальной мифологемы и конкретной злободневной геостратегической реальности.

Феномен Российской государственности в целом, как и феномен Российской империи в частности, весь пронизан замеча­тельными противоречиями, многие из которых, если рассматри­вать их в исторической ретроспективе, можно назвать функцио­нальными (об этом подробнее наша статья (10]). Народ» сплошь и рядом демонстрировавший свой анархизм, создал одно из самых мощных государств в мире. Крестьяне, которые откровенно стремились избежать всяких государственных повин­ностей и упорно не соглашались смотреть на них как на нечто для

себя обязательное, многие свои действия сами расценивали как служение государству. Это относится и к колонизации новых регионов, на чем (поскольку это имеет прямое отношение к нашей теме) мы задержим свое внимание.

Колонизация в сознании русских всегда была связана с волей царя. Это либо бунт против царской воли, либо исполнение царской воли. Но и сам бунт в сознании народа - это бунт, собственно, не против царя, а за царя, против "лукавых" царских слуг. Поэтому побег от властей мог рассматриваться крестьянами даже как выполнение царской воли; во всяком случае крестьяне рассчитывали быть понятыми и помилованными царем. Более того, царь в сознании народа не просто дает санкцию на переселение, но желает его. Так, "среди сибирских Переселенцев многие ссылались на выставленную в волостном управлении бумагу, какой-то "царский указ", приглашавший якобы переселяться; эта бумага оказалась циркуляром, имевшим целью удержать крестьян от необходимости переселения. В Могилевской губернии в 1894 г. на рост числа переселенцев сильно повлияло опубликование правил переселения, весьма стеснительных. Действие этой ограничительной по целям публикации было весьма неожиданным: со всех концов губернии в Могилев потянулись люди, чтобы получить разрешение на переселение. Одно слово, исходившее от властей/ вызвало пожар... Пошли обычные фантастические толки, что государыня купила себе в Сибири имение и вызывает теперь крестьян." [11; с. 190].

Среди слухов, циркулировавших в народе и вызывавших эпидемии переселений, одним из доминировавших был мотив о государственных льготах. (Хотя в действительности правительство в большинстве случаев, напротив, стремилось уменьшить поток переселенцев.) На новом месте жительства крестьяне не просто обрабатывали землю, но и служили православному государству. И православный священник, проповедуя в только что возникших переселенческих поселках, "указывал на долг переселенцев перед Государем Императором... и на необходимость жить в мире со своими соседями инородцами и иноверцами, убеждал их между собою жить по-христиански, чтобы иноверцы, видя добрые дела их, прославляли Отца Нашего, иже на Небесех" [12; с. 107], т.е. тоже вливались бы в православный народ.

Так шла колонизация многих, но не всех, однако, окраин империи. Иногда ощущение дискомфорта, какой-то разлажен­ности в имперском строительстве мешало народной колонизации края, как это было, например, в Закавказье. Русских крестьян даже пытались завозить туда силой, но они, обычно столь терпеливые, выносливые, приспосабливающиеся к любому климату, снимались с мест, стоило только начальству отвернуть­ся, и отправлялись искать лучших земель.

Причину этого дискомфорта можно видеть в следующем. Закавказье было одним из тех мест в империи, где, пожалуй, только за исключением времени генерал-губернаторства князя Голицына, из двух (религиозной и этатистской) составляющих мифологемы Российской империи, верх брала религиозная. Два из трех народов Закавказья являются христианскими, причем грузины - православные, т.е. по идее, имеют те же, что и русские, права на Византийское наследство.

Отрицать это Россия не могла. Грузины и армяне вошли в состав империи добровольно, более того, сами могли считаться завоевателями, поскольку воевали вместе с русской армией против персов, потом участвовали в "замирении" Кавказа и в рус­ско-турецкой войне, когда значительная часть командных постов была занята армянами. "Кавказ был завоеван как оружием русских, т.е. лиц, пришедших из России, так и оружием туземцев Кавказа.

На протяжении шестидесятилетней войны на Кавказе мы видим, что всюду и везде отличились тамошние туземцы... Они дали в русских войсках целую плеяду героев, достойных самых высших чинов и знаков отличия" [13; с. 107]. А это уже давало не просто равноправие с русскими, а статус русского. Любой русский генерал имел ровно столько же прав, сколько и генерал грузинского или армянского происхождения, а Лорис-Меликов (армянин), занимая пост министра внутренних дел, мог ответить отказом наместнику Кавказа Великому князю Михаилу Николаевичу на его предложение о заселении Карской области русскими крестьянами, предпочитая укоренять там армянские поселения.

Практически все отрасли промышленности в Закавказье, вся экономика и торговля края, почти все командные должности (и гражданские, и военные), юриспруденция, образование, печать

были в руках у грузин и армян. Де-факто складывалось самоуп­равление краем, и русские крестьяне переставали ощущать себя исполнителями царской воли, чувствовали значительный диском­форт из-за "нерусскости" власти. Рушилась нормативная картина мира: край уже давно был завоеван, но Россией не становился. Но эта "не-Россия" не была враждебной, она не вписывалась в образ врага русских, против которого могла быть применена сила. Ощущение же "не-России" заставляло крестьян-переселенцев покидать край (Об этом подробнее наша статья [14]).

В Средней Азии же колонизация шла своим естественным путем. Еще только-только был завоеван Мера, а туда уже направились крестьяне, свято уверенные, что там их ждут государственные льготы. (Никаких льгот и в помине не было, прибывающих там вообще еще никто не ждал.) "Смелые русаки без раздумья и ничтоже сумняшись валили из своей Калуги в "Мерву", как они называли Мерв, движимые темными слухами, что вызывают сюда в "забранный край" народушко российский на какие-то "царские работы". Эти "царские работы", разумеется, выросли в нечто мифологическое", - пишет русский путешес­твенник Евгений Марков [15; с.254].

Да и сам способ действий русских в Средней Азии носит какой-то традиционно-стихийный характер. По замечанию генерала А.Е.Снесарева, наше движение хотя и имело более организованный характер и закреплялось военной силой "по существу оставалось прежним и разницы между Ермаком и Черняевым нет никакой... Инициатива дела, понимание обстановки и подготовка средств, словом, все, что порождало какой-либо военный план и приводило его в жизнь, - все это находилось в руках у среднеазиатских атаманов, какими были Колпаковские, Черняевы, Абрамовы, Скобелевы и многие Другие. Петербург всегда расписывался задним числом, смотрел глазами и слушал ушами тех же среднеазиатских атаманов" [16; с.18,20-21]. Но стремительно-безостановочный русский рывок в Азию порождал, однако, нарастающее ощущение тревожности, корень которой был в том, что движение наше в Среднюю Азию казалось обусловленным не ясным для всех смыслом, не реализа­цией мифологемы империи, а естественной, почти природной связью событий, в которой человек оказывается уже не властен:

"Мы все более и более набираем не нужных нам народов. .. Нас гонит вперед какой-то рок. Мы самой природой вынуждены захватывать все дальше и дальше, чего даже и не думали никогда захватывать. По условиям азиатской жизни, по великой роли, которую играет орошение в здешнем хозяйстве, - у кого во власти находятся источники воды, тот и делается невольным господином течения. Вот, например, Герат: верховья таких рек как Мургаб и Герат мы не можем позволить персам или афганцам держать в своих руках; значит, хотим мы или не хотим, а уже непременно должны забрать Герат" [15; с. 235]. И этот рок, в свою очередь, заставлял русских проводить в "забранных землях" политику не вполне для себя органичную.

Это лучше всего может показать сравнение наших действий в Средней Азии и действий англичан в Индии, у которых ощущение дискомфорта бывало временами, пожалуй, еще большим. Это сравнение имеет особый интерес ввиду следующего обстоятель­ства : характер действия русских и англичан столь различен, что исследователи относят их к двум противоположным типам имперской практики. Тем не менее сходство между нашей Среднеазиатской империей и Британской Индией было гораздо большим, чем можно было бы ожидать, как в том, что касается сложившегося уклада .жизни, так и в том, что и русские, и англичане временами осознавали, что результат получается не тот, к которому они стремились.

Французский путешественник и востоковед Г. де Лякост коротко и очень четко отмечает различия между русскими и английскими установками в том, что касается туземной политики:

" Если для достижения своих побед русские стараются проникнуть­ся духом побежденного народа, чтобы его ассимилировать, то англичане всегда сохраняют свою европейскую культуру и навязы­вают себя покоренному населению" [17; с.41]. Несмотря на это, в конце XIX века и русские, и англичане нередко высказы­вались в том смысле, что перед ними стоят одни и те же задачи и одни и те же трудности и потому "между ними и нами нет возможности найти повода к ссоре и даже соперничеству. Нам предстоит одинаково трудная и одинаково дорогая работа в одном и том же направлении" [18; с. 9 б]. Эти слова тем более показательны, что написаны они были в момент пика рус­ско-английского соперничества в Азии. Откуда взялось такое сознание?

Мы привыкли считать, что для Российской империи характерно прямое управление, а для Британии-протекторат. На деле было не так просто. В Британской Индии наблюдалась очевидная тенденция к прямому и унитарному управлению. Субсидиальные государства постепенно упразднялись.

Уже к семидесятым годам XIX века из 75883 кв.миль, образующих англо-индийский мир, 30391 кв. милю составляли протекторатные государства, а 45492 кв.мили находились под прямым управлением [19; с. 20]. И с течением времени "тенденция сводилась к более решительному и энергичному контролю метрополии над аннексированными территориями. Протектораты, совместные управления в сфере влияния превра­щались в типичные британские владения на манер коронных колоний" [20; с.350].

При этом Индо-Британская империя (постепенно отступаясь от практики протекторатного правления), и при Ост-Индийской компании, и при вице-королях сохраняет свою значительную автономию, но автономию британской администрации, а не индийцев. Нечто подобное складывается и в нашем Туркестане, который находился под почти неограниченным управлением генерал-губернатора, имевшего все полномочия для ведения переговоров и заключения трактатов со всеми владетелями Центральной Азии, не говоря уже о решении внутренних проблем края. Как и англичане, русские в Средней Азии "оставляли своим завоеванным народам многие существенные формы управления и жизни по шариату" [21; с.87). И если еще при организации Киргизской степи родовое деление игнорировалось, то в Туркеста­не "крупные родовые подразделения совпали с подразделениями на волости, родовые правители были выбраны в волостное управление и недовольных не оказалось" [21; с. 34].

Однако русские ставили своей задачей ассимиляцию окраин. На совместное обучение русских и инородцев делался особый упор, при этом имелось в виду и соответствующее воспитание русских: "туземцы скорее сближаются через это с русскими своими товарищами и осваиваются с разговорным русским языком; русские ученики так же сближаются с туземцами и привыкают смотреть на них без предрассудков; те и другие забывают племенную рознь и перестают не доверять друг дру­гу..." [22; с.111]. Туземные ученики, особенно если они оказывались умницами, вызывали искреннее умиление. Тем более было "в высшей степени странно, но вместе с тем утешительно видеть сарта (таджика), едущего в дрожках, либо в коляске, посещающего наши балы и собрания, пьющего в русской компа­нии вино. Все это утешительно в том смысле , что за материаль­ной стороной следует и интеллектуальная" [21; с. ЗЗЗ]. Не утешительно было только то, что туземных учеников в рус­ско-туземных школах считали единицами, ассимиляция не продвигалась, русские и туземцы общались между собой главным образом по казенной надобности...

При этом русские живут на "забранных землях" под мощной защитой правительства: "Нас ни сарты, ни киргизы не обижают, ни Боже мой, Боятся русских!.. Потому что строгость от начальства" [15; с. 429] ."Здесь на это строго... Дюже боятся наших" [15; с.242]. Так что русские оказывались, хотели они того или не хотели, привилегированным и изолированным классом, к которому относились с опаской.

Точно так же и "англичане в Индии, высокого, низкого ли происхождения, были классом" [3; с. 112]. Стиралась даже разница между чиновниками и нечиновниками, минимизировались сословные различия - все англичане чувствовали себя аристокра­тами. Но причина была иной. Стараясь как можно более уподобить свою жизнь в Индии жизни в Англии, они как бы абстрагировались от местного населения. Общение с туземцами даже по долгу службы и даже для тех/ кто прекрасно владел местными языками, было обременительной обязанностью. Литература пестрит примерами не просто пренебрежительного, а вызывающе хамского отношения англичан к индийцам.

Однако все это относится ко второй половине XIX века, (слово "ниггер" стало употребляться по отношению к индийцам только в сороковых годах [3; с. 109].) Английский историк, утверждая, что англичане в Индии не "индизир свались", уточняет, "в отличие от первых завоевателей" [3; с. 118]. Для завоевателей же (Клайва и других) индийцы были недругами, но отнюдь не презренной расой. Еще во время мятежа (1857-1858гг.), по воспоминаниям фельдмаршала Робертса, встреча­лись старые английские офицеры, столь сроднившиеся со своими подчиненными - туземными солдатами, что рыдали, видя, как их разоружают или пускали себе пулю в лоб, узнав о преда­тельстве "своих людей" [23].

Среди англичан были такие люди как Т. Маколей и С.Тревельян, стремившиеся "полностью переустроить жизнь в Индии на английский манер. Их энтузиазм был безграничен. Они надеялись, что уже в пределах одного поколения высшие классы Индии примут христианство, будут говорить по-английски и активно включатся в управление страной" [3; с. VI II]. В начале XIX в. Индия была надеждой для либералов, в конце века Индия собирала авторитаристов и консерваторов. Периодами там сильно было влияние "англицистской" партии, стремившейся утвердить в Индии европейскую систему ценностей. Однако чаще бал правили " ориенталисты", старавшиеся законсервировать индийские обычаи и традиции. Но сколь бы сознательно англича­не не были настроены на консервацию традиций, - вели себя они иначе, стремясь, вольно или невольно, вызвать у индийцев восхищение и признание себя в качестве существ высших и достойных подражания. "Не мешайте нам устанавливать управле­ние посредством преподнесения туземцам высокого примера", -писал генерал Дж.Джекоб [24; с.2]. Таким образом, даже "будучи изначально консерваторами, британцы, сами того не осознавая, вестернизировали индийцев" [25; с. 36"].

Вообще парадокс этих двух империй, нашей Среднеазиатской и Индийской империи британцев, состоял в том, что в них на удивление не удавалось то, к чему, казалось, более всего стремились, и как-то само собой получалось то, к чему не испытывали особого интереса. Англичане всегда считали себя наделенными особым талантом управления. Но их неудачи в Индии часто объяснялись именно их организацией управления, которое населением переносилось с трудом. "Туземцы англичан не любят. Причина заключается в английском способе управления страной" [17; с. 85]. Мы привычно жаловались на "наше неумение управлять инородцами" [22; с.45], но, как замечал де Лякост, "среднеазиатские народности легко переносят русское владычество" [17; с. 69].

Англичане сплошь и рядом говорили о своей цивилизаторской миссии. "Мысль о том, что имперская миссия должна заклю­чаться в насаждении искусства свободного самоуправления, стала общепризнанной" [20; с. 105]. Но на практике ничего подобного не было и в помине, по крайней мере до XX века. В России, конечно, никаких подобных мыслей не возникало, но среднеазиатские мусульмане имели своих представителей в Государственной думе, что для мусульман в Индии было очень удивительно [26; с. 5 О].

С другой стороны, для России существенно было то, что она, мыслившая себя преемницей Византии, должна была стать великим Православным царством. Однако, она практически вовсе отказывается от проповеди. "У русских миссионеров нет. Они к этому средству не прибегают. Они хотят приобрести доверие покоренных народов, не противоречить им ни в их верованиях, ни в их обычаях" [17; с.42]. Более того, "мы не только не допускали проповеди Слова мусульманам, но даже отвергали все просьбы туземцев, которые хлопотали о приеме их в Правосла­вие" [27; с.357]. У англичан было наоборот. Как писал немецкий геополитик Э. Обет, " идеей крестовых походов, которая имела такое большое значение на континенте, Англия почти совершенно не была затронута. Мысль о всеобъемлющей христианской империи никогда не пускала корни на Британских островах" [28, с.77]. И в Индии "первой реакцией имперских деятелей была оппозиция активности христианской миссии" [29; с. 75]. Поэтому "миссионерское движение формировалось вне рамок имперского комплекса" [25; с.60].

Однако, определенные успехи были налицо: к концу XIX в. в Индии насчитывалось более 300 тысяч крещеных индийцев [30; с.210]. А королева Виктория произносит красивую фразу о том, что "империя без религии - дом, построенный на песке" [31; с. 501]. При этом надо учитывать, что с политической точки зрения англичане действовали во вред себе, поскольку прочность английской власти во многом зиждилась на религиозной вражде между мусульманами и индусами.

По меткому замечанию Дж.Сили, "в Индии имелось в виду одно, а совершалось совершенно другое" [5; с. 139]. И Сили, один из крупнейших идеологов Британской империи, задает главный вопрос: "О чем хлопочут англичане в Индии, зачем берут на себя ответственность, сопряженную с управлением миллионами населения в Азии?" [5; с. 144] и, не находя ответа, продолжает: "Невольно напрашивается мнение, чти тот день, когда смелый гений Клайва сделал из торговой компании политическую силу и положил начало столетию беспрестанных завоеваний, был злосчастным для Англии днем" [5; с. 149].

Тема рока доминирует в русской литературе о завоевании Туркестана. "Вместе с умиротворением Каспия началось роковым образом безостановочное движение русских внутрь Туркестана, вверх по Сыру, а потом и Аму-Дарье, началась эпоха завоеваний в Центральной Азии, остановившихся пока в Мерве, Серахсе и Пяндже и переваливших уже на Памир - эту "крышу мира" [15; с.235]. И подступает сознание, что "где-то и когда-то мы сбились с пути, потеряли даже направление, по которому должны были следовать к указанной Провидением цели" [32; с. 39]. Нет ничего, что бы лучше доказывало это, чем следующий факт:

"Что собственно должно понимать под Восточным вопросом, в чем заключается для России его смысл и историческое содержание - точных указаний на это, а тем более ясных и определенных ответов не находится у большинства наших писателей" [33; с.1].

Однако Британская Индия и наша Средняя Азия были лишь фрагментами имперской истории, когда Россия стала решать Восточный вопрос где-то далеко в стороне от его эпицентра -Константинополя, что имело лишь то политическое основание, что давало возможность шантажировать Англию, а классическая морская держава Британия неожиданно для себя превратилась в континентальную. (Фельдмаршал Роберте: " При наличных изменившихся обстоятельствах Великобритания занимает ныне в Азии положение континентальной державы" [23]).

Английская нация с основания своих первых поселений в Америке обнаружила специальную способность к колонизации" [34; с. 8 0 ]. Адмирал А. Т. Мэхэн видел причину успеха английской экспансии в том, что "английские колонисты с естественной готовностью селятся в новых странах... и инстин­ктивно ищут развития ресурсов их в самом широком смысле" [35; с.65-66). Первые английские колонисты были религиоз­ными эмигрантами, и метрополия лет сто не проявляла к своим колониям особого интереса; истинное призвание часто нуждается в продолжительном времени, чтобы проявить себя во всей мощи. Приходит ее час и Англия одного за другим крушит своих сопер­ников на море и становится общепризнанной владычицей морей. Наступает эпоха морской торговой империи. Основанная в 1600 г. Ост-Индийская компания первоначально была чисто торговым предприятием, и только завоевания Клайва положили начало Индийской империи. Так Англия встала на новый для себя путь.

Но общественное мнение в Англии как будто вовсе игнорирует Индию. Оправившись от шока, связанного с потерей Американ­ской колонии г англичане словно бы вообще привыкают к мысли, что по мере созревания/ колонии отпадают от метрополии, как созревшие фрукты опадают с дерева. Индия существует как бы на периферии сознания, но психологическое значение ее возрастает именно по мере развития антиимперской идеологии. Пик антиим­периализма и пик британской экспансии в Индии по времени совпадают и постепенно Индия становится как бы психологической компенсацией за потерю Америки... Так Индия превращает­ся в "рай для мужественных людей", и от нее идут ростки "религии империализма", захлестнувшей в конце XIX в. уже и саму метрополию.

Но имел ли этот культ отношение к империи? Он был по существу "культом национальности". Специалист по проблемам империализма П.Мун явно с большим трудом пытается объяс­нить, как получилось, что у англичан империализм и национа­лизм сплелись [36; с.33-34]. Но по сути речь идет не об империи уже, а об империализме в смысле политической и экономической экспансии. Недаром идеологи английской империи (а не империализма!) и Дж.Сили, и Дж.Фрауд с большой настороженностью относятся к Индии, боясь, что англичане берутся не за свое дело. Действительно, "гражданство Британской империи... основывалось на национальной исключительности. То, что больше всего отличает Британскую империю от Римской, относится не к христианству, реформам и демократии: Британ­ская империя основывалась на национальности более, нежели на законе" [3; с.151].

Русский империализм тоже, разумеется, существовал. То, чем занималась Россия в Персии, было именно политикой империализма - экономической и политической экспансии, а не имперского строительства. Не случайно именно по поводу Персии в русской печати начинают звучать металлические нотки, к счастью/ особого резонанса не получившие: "Ни одно европей­ское государство, имеющее владения на Востоке, не относится нигде к азиатским подданным как к собственным гражданам".

Европейские подданные составляют самую суть государства, азиатские же - политическое средство для достижения цели" [37; с.242].

Но в Туркестане все еще было по старинке: " Наша политика по отношению к покоренным народам есть политика гражданского равенства. Житель только что взятой Кульджи, только что занятых Ташкента, Самарканда и т. д. делается таким же русским гражданином, как житель Москвы, да еще, пожалуй, с больши­ми льготами" [27; с.360].

То, что в Среднюю Азию не засылались миссионеры, было явлением закономерным. Россия, как и Византия, избегала проповеди как государственного дела. В прошлом обыкновенно "церкви и монастыри, которыми оказывалась покрыта новая область, предназначались главным образом, если не исключи­тельно, для русского населения" [38; с.116-117], но число церквей и монастырей было велико. И несмотря на отсутствие целенаправленных усилий, Православие распространялось быстро и как бы само собой. (Византия поступала приблизительно так же.) Таким образом, между действием (колонизацией, мирной или военной) и его смыслом (расширение границ Православного царства) не возникало разрыва. В этом отношении почти всю политику Православной Руси можно было назвать Восточным вопросом в расширительном значении, поскольку для России Восточный вопрос в его идеальном смысле был вопросом о Православии и утверждении Православного царства.

Но в Средней Азии "совсем нет русского монаха, русского священника" [15; с.19]. А генерал-губернатор Туркестана К. П. Кауфман утверждал, что мы должны вводить в Туркестан­ском крае русскую христианскую цивилизацию, а не стараться предлагать туземному населению христианской веры" [22; с. 44]. Распространение Православия заменяется некой абрака­даброй в виде "русской христианской цивилизации". Что в данном случае имелось в виду, ясно из сути очень популярной в те годы системы образования инородцев, разработанной Н. И. Ильи­нским, которая сводилась к тому,' что инородцам преподавалась христианская мораль как бы в снятом виде, переведенная на "общечеловеческий" язык, и мнение учителя туземной школы Золотницкого, что "для прочного объединения инородцев с русским народом необходимо не столько усвоение русского языка, сколько истин православной веры" [39; с. 5] оставалось гласом вопиющего в пустыне.

Место Православия занимает гуманитаризм, учение, на основании которого строился национализм европейских народов. На его же основе медленно и постепенно зарождался и русский национализм, который выражался еще не прямо, а встраивался в рамки традиционного русского этатизма. В свою очередь, эта подмена парализовывала культурную экспансию: русские, получалось,, несли в "забранные земли" не свое представление о мире, а наспех заимствованное, отчасти, у тех же англичан. И выходило так, что при всей разнице в методах и приемах туземной политики, англичане и русские достигали схожего результата, потому что все более сближалась их идеологическая база, что для России оборачивалось выхолащиванием имперского принципа.

*   *   *

Эти выводы помогут нам подступиться к исследованию реальных имперских доминант на конкретной территории. Нашим исходным пунктом будет понимание империи именно в качестве страны, построенной на едином принципе. И в Закавказье, и в Средней Азии можно выделить черты, которые указывали на то, что имелось в виду создание именно страны. Так в Закавказье административное деление было унифицировано по общероссий­скому образцу, вопрос о формальной автономии края не вставал, на Закавказье распространялись многие общероссийские реформы, в частности аграрные. Проблем с русским образованием в крае не было, поскольку население само проявляло инициативу в изучении русского языка. Однако, по существу, Закавказье Россией не становилось, что вызывало у русских значительный психологичес­кий дискомфорт, вплоть до провала народной колонизации края. Тем не менее, за исключением периода от 1901 до 1905 гг., на этот факт правительство, даже несмотря на громкие призывы некоторых публицистов сломить сопротивление местных народнос­тей русификации, предпочитало закрывать глаза, как бы ничего не замечало.

И такая политика понятна, поскольку религиозная составляю­щая имперской мифологемы в целом реализовывалась. (Здесь, правда, надо уточнить, что Священный Синод, по-видимому, действительно не понимал разницы между православной и армяно-грегорианской верой, судя по тому, что графу Витте легко удалось убедить самого Победоносцева, что существенной разницы нет никакой [40; с.208]).

Итак, несмотря на дискомфорт, вызывавший порой даже серьезные психологические срывы типа Голицыновских мер, реальные имперские установки в отношении Закавказья были чисто прагматические: выжать из геополитического положения края все возможные выгоды (чему фактическая автономия края препятствием ни в какой мере не была), а в остальном предоста­вить событиям течь своим чередом и подавлять в себе приступы раздражительности и обиды, раз в целом закавказская политика соответствовала идеальному смыслу Восточного вопроса и тем, по большому счету, была оправдана, хотя и требовала таких моральных жертв, как признание, что русские оказываются не в состоянии колонизировать территорию, политически находящуюся от них в безраздельной зависимости.

Тот дискомфорт, который русские ощущали в Средней Азии, был значительно менее острым и на народной колонизации не сказывался, но по сути своей он был много более глубоким. О колонизации Средней Азии публицист Г. Логанов, имея в виду столь масштабное и непосредственное соприкосновение русских с развитой мусульманской цивилизацией, замечает: "Россия преждевременно вступает в драматический период своей истории. Пора подумать, чтобы он не стал для нас роковым" [41; с.62].

Эта новая ситуация требовала, чтобы ведущими имперскими доминантами стали те, которые способствовали бы интеграции бывших независимых ханств в единую государственную целос­тность. Отсюда - особенная щепетильность (обычно русским не свойственная) и уважение местных обычаев и традиций, все, чтобы добиться доверия местного населения; отсюда - акцент на наделение всего населения "забранных мест" правами Российского гражданства (с теми ограничениями, которые касались всех мусульман в России, но зато без всякой оглядки на то, что это население еще недавно было прямо враждебно русской власти). Таким образом, установка на принципиальное равноправие становится значительно более осознанной и последовательной; отсюда же - установка на то, что мы теперь назвали бы "интер­национальным воспитанием" русских (русско-туземные школы).

До сих пор власти вполне полагались на русский инстинкт, повелевавший не проявлять по отношению к туземцам высокоме­рия, поскольку это - самый верный путь пресечь все тенденции к ассимиляции. Но уже один тот факт, что вообще заходила речь о каком-то специальном воспитании русских, показывает, что имелся в виду некоторый стиль поведения, русским от природы не свойственный, в частности, терпимость к чужим национальным проявлениям (последние обычно очень раздражали русских), а это, по сути, вело к отказу от ассимиляторского принципа, сколь бы он не провозглашался в эксплицитных высказываниях государ­ственных деятелей. Значит, речь шла о сосуществовании в рамках единого гражданского принципа империи, а не о слиянии. А это, в свою очередь вело к тому, что слишком своеобычные формы демонстрации российской индивидуальности не поощрялись, вплоть до того, что старались, чтобы православные церкви не очень бросались в глаза (так по распоряжению генерал-губерна­тора Туркестана фон Кауфмана церковь в русско-туземной школе была перенесена на задний двор) [22].

Это изменение имперских доминант вело к потере идеального смысла собственных действий: если нам свою церковность приходилось чуть ли не скрывать, то ради чего, спрашивается, мы делали все остальное? Трудно представить, какая особая практическая выгода была от этой осторожности. Но она и весь связанный с ней "политес" превращались в одну из имперских доминант именно в результате того, что подспудно начинал выкристаллизовываться русский национализм, рядящийся в одежды чистого этатизма (государство ради государства). Он еще не заменял собой имперский принцип, подобно тому, как это было у англичан, отнюдь не мог еще быть назван доминантою действия русских в Средней Азии, но он уже начинал себя проявлять, и его уже приходилось сдерживать искусственно.

У англичан специальных установок по отношению к туземному населению не было. Сколь бы часто они в той или иной форме не декларировались, само их многообразие и противоречивость показывает, что в сущности англичане заняты сами собой, и туземцы интересуют их лишь в той мере, в какой они вообще попадаются англичанам на глаза. В это время у англичан шел бурный внутренний процесс кристаллизации национальной идеологии, ставшей доминирующей в период третьей (Африкан­ской) империи. Если же ставить своей задачей описание со­бственно имперских (а не империалистических) установок англичан в Индии, то следует обратить свой взор назад и проана­лизировать, какие из доминант эпохи первой (колониаль­но-меркантильной империи) сохранялись в каком-либо виде в Индии. Вторая (Индийская) империя - для англичан переходный период.

Итак, в нашем исследовании мы развели понятия "централь­ная мифологема империи" и "имперские доминанты". Послед­ние, хотя и сопряжены с мифологемой, но не вытекают из нее непосредственно, а связаны с ней весьма сложным, обусловлен­ным как внешними, так и внутренними проблемами, образом. То, что мы назвали центральной мифологемой, является квинтэс­сенцией идеологической базы империи, причем она не всегда имеет четкое эксплицитное выражение. Если для англичан вопрос об обосновании смысла их империи стоял весьма остро, и тот образ Великой Британии, который дали Дж.Фрауд, Дж.Сили, Ч.Дилк, может быть понят именно как построение имперской мифологемы, то у русских потребности в такого рода идеологизировании не возникало, что в какой-то мере объясняется историей формирования русского государственного сознания [10]. Однако, мифологема Российской империи является производной от того понимания сути государственности, которое русские восприняли от византийцев (и потому формулировка ее сводится к формально-логической операции). Таким образом, мифологе­ма империи может быть представлена как ценностная доминанта, независимая от психологии народа, ее воплощающего. Идея Российской империи и империи Византийской была единой, но русская имперская психология и византийская имперская психоло­гия были различны [42].

Под имперской психологией мы имеем в виду самовосприятие имперского народа и принятый им образ действия, включая основные принципы колониальной и туземной политики. Однако, эти принципы никогда и нигде не воплощались в чистом виде. Причина этого двоякая. С одной стороны, в каждом новом "забранном" крае складывалась своя особая колониальная ситуация, детерминированная не только характером русских, но и характером местного населения. С другой стороны, на идеоло­гию конкретного имперского действия влияли и преходящие общественные веяния, культурные парадигмы эпохи. Если принять во внимание известную противоречивость самой мифоло­гемы империи, которая принципиально не может быть реализова­на во всей полноте в процессе реального имперского строитель­ства, а также ее неизбежную дискомфортность для самого имперского народа, поскольку, будучи ценностной максимой, она, по определению, требует от тех, кто ее реализует в жизнь, подавления определенных своих естественных наклонностей, что обычно не вполне им удается, - то понятно, что в каждом конкретном случае воплощение принципов колониальной и туземной политики должно быть чревато для имперского народа серьезными внутренними конфликтами. Однако в действительнос­ти эти конфликты в значительной мере оказываются компенсиро­ванными, благодаря определенной коррекции самих принципов. Реальные имперские доминанты таким образом представляют собой адаптацию мифологемы империи к конкретной ситуации, увязывание идеальных принципов с возможной в данный момент практикой. Имперские доминанты нацелены как на то, чтобы империя оставалась страной, а не конгломератом зависимых территорий, так и на то, чтобы смягчить дискомфорт, и связан­ный с диспропорциями, неизбежными при реализации мифологе­мы империи (как в случае Закавказья), или провоцируемый фактическим искажением мифологемы (как в случае Средней Азии) .

Изучение каждой конкретной колониальной ситуации, на наш взгляд, следует начинать с выявления конфяиктогенных моментов и поиска их причин (это помимо прочего еще и уроки истории, которые всегда полезно знать). Объяснение же источников психологической конфликтное, в свою очередь, дает нам возможность понять и принципы данного имперского действия -имперские доминанты на данной территории. Здесь необходимо сделать ту оговорку, что когда речь идет о народной колонизации, мы можем выделить типичные алгоритмы ее, поскольку она в значительной мере детерминирована этнопсихологическими характеристиками народа, присущим народу образом действия по освоению территории. Если реализация этих алгоритмов оказыва­ется ни в каком виде невозможной, народная колонизация останавливается. Что же касается имперского строительства, то здесь о типичности в действиях говорить не приходится. " Импер­ская политика так же пестра и разнообразна, как пестро и разнообразно население империи... Но цель всегда ясна: исключение политического сепаратизма и установление государ­ственного единства на всем пространстве империи" [43; с. 248 ]. Гомогенность территории империи достигалась тысячью разных способов и в каждом случае это было не правило, а исключение.

Литература

1. Balandier G. The Colonial Situation. A Theoretical Approach. In: Wallerstein J.(ed.) Social Change: The Colonial Situation. N-Y. W.W.Norton, 1957.

2. Owen R. Introduction. In: Owen R. and Sutdiffe B. Studies in the Theory of Imperialism. L.: Longman, 1972.

3. Hutchins F. The Illusion of Permanency. British Imperialism in India. Princeton, New Jersey: Princeton Univ. Press, 1967.

4. Лурье С. В. Российская империя как этнокультурный феномен // Общественные науки и современность, 1994, N 1.

5. Сили Дж. Расширение Англии. СПб.: Изд-во О.Н.Поповой, 1903.

6. Froude J.A. Oceana. L.; Longmans, Green and Co, 1886.

7. Royce A.P. Ethnic Identy. Strategies of Diver­sity. Bloomington: Indiana Univ. Press, 1982.

8. Gorer G. English Identity over Time and Empire. In: de Vos, G. and Romanucci-Ross L. (eds.). Ethnic Identity: Cultural Continuities and Change. Palo-Alto: Mayfield Rolishins, 1973.

9. Pipes R. Reflections on the Nationality Problems in the Soviet Union. In: Glazer N. and Moynihan D. Ethnicity. Cambridge, Mass.: Harvard Univ.Press, 1975.

10. Лурье С. В. Российская государственность и русская община // Знание - сила, 1992, N 10.

11. Кауфман А. А. Переселение и колонизация. СПб.: Т-фия тов-ва "Общественная польза", 1905.

12. Трегубов А.Л. Переселенческое дело в Семипалатинской и Семиреченской областях // Вопросы колонизации. СПб.: Т-фия Ф.Вайсберга и П.Гершунина, 1909.

13. Погожев В. К. Кавказские очерки. СПб.: Т-фия главного управления уделов, 1910.

14. Лурье С.В. Русское колониальное сознание и этнополитическая реальность Закавказья // Восток/Oriens, 1993, N 3.

15. Марков Е. Россия в Средней Азии. СПб.: Т-фия М.М.Стасюлевича, 1991.

16. Снесарев А.Е. Индия как главный фактор в Среднеазиат­ском вопросе. СПб.: Т-фия А.С.Суворина, 1906.

17. Г.де Лякост. Россия и Великобритания в Центральной Азии. Ташкент: Издание штаба Туркест. воен. округа, 1908.

18. Аненков М.Н. Отношение англо-индийских владений к северо-западным соседям. СПб.: Т-фия департамента уделов/ 1874.

19. Венюков М. Краткий очерк английских владений в Азии. СПб.: Т-фия В. Безобразова и Ко, 1875.

20. Гобсон И. Империализм. Л.: Прибой, 1927.

21. Костенко Л. Средняя Азия и водворение в ней русской гражданственности. СПб.: Т-фия В. Безобразова и Ко, 1870.

22. Остроумов Н. К истории народного образования в Туркестанском крае. Ташкент: Типолитография Ф. и Г. Каменс­ких, 1895.

23. Робертс. Сорок один год в Индии. СПб.: Издание воен­но-учебного комитета главного штаба, 1902.

24. Pelly L. (ed. ) The Views and Opinions of Brigadier-General Jhon Jacob. l. Smith Elder, 1858.

25. Bearce G.D. British Attitudes towards India. Oxford: Oxford Univ. Press, 1961.

26. Отчет о поездке в Индию поручика Лосева. - Добавления к сборнику материалов по Азии. СПб.: Военная т-фия, 1905.

27. Терентьев А.М. Россия и Англия в Средней Азии. СПб.: Т-фия П.П.Меркулова, 1875.

28. Обет Э. Англия, Европа и мир. М.-Л.: Соц.-эк. гос.изд-во, 1931.

29. Dodwel H. (ed.) The Cambridge History of India. Vol.VI. Cambridge: at the University Press, 1932.

30. Fuller В. The Empire of India. L. : Sir J.Pitt-man and sons, L.T.D., 1913.

31. Morris J. Pax Britanica. L.: Faber and Faber, 1963.

32. Вандам А. Наше положение. СПб.: Т-фия А.С.Суворина, 1912.

33. Жигарев С. Русская политика в Восточном вопросе. М.:

Университетская т-фия, 1896. T.I.

34. Леруа-Болье П. Колонизация у новейших народов. СПб.: Т-фия тов-ва "Общественная польза", 1877.

35. Мэхэн А. Т. Влияние морской силы на историю. СПб.:

Т-фия морского министерства, 1895.

36. Moon P.T. Imperialism and World Politics. N.Y.: The Macmiilan company, 1927.

37. Фадеев Р. Письма с Кавказа к редактору Московских ведомостей. СПб.: Т-фин В. Безобразова и Ко, 1865.

38. Nolde В. La Formation de Г Empire Russe. Pari's: Institut d'Etudes Slaves, 1952.

39. Труды особого совещания по вопросам образования восточных инородцев. СПб.: Т-фия тов-ва "Общественная польза", 1869.

40. Витте С.Ю. Воспоминания. М.: Изд-во соц.-эк. л-ры, 1960. Т.П.

41. ЛогановГ. Россия в Средней Азии. - Вопросы колониза­ции. СПб.: Т-фия Ф.Вейсберга и П.Гершунина, 1908.

42. Литаврин Г. Г. Византийцы и славяне: взаимные представления // The 17th International Byzantine Congress. Major papers. New York: AristideD. Caratzas, Publisher New Rochelle, 1986.

43. Костальский А. И. Формы национального движения в современных государствах. СПб. Т-фия тов-ва "Общественная польза", 1910.

Сайт создан в системе uCoz