Русские в Средней Азии и англичане в Индии: доминанты имперского сознания и способы их реализации

 

Весь XIX в. прошел под знаком англо-русского соперничества на Востоке. Остроту этого соперничества можно понять, если учесть, что и русские, и англичане считали, что на карту поставлено само существование государства: "Англия должна быть первой среди наций и руководить человечеством или отказаться не только от своих владений, но и от своей независимости", - писала газета "National Review" [цит. по: 1, с. 11]. Русские ставили вопрос так: "Или действовать решительно, или отказаться от своих владений в Азии... заключив государство в границах начала XVII столетия" [2, с. 8]. Англичане же, в свою очередь, слагали стихи, что "русские никогда не будут в Константинополе" [цит. по: 3, с. 115].

Главным стержнем английской политики была оборона Индии. Генерал-майор У.Мак-Грегор по дням во всех деталях просчитывает, как русские могли бы завоевывать Индию [4]. Бери и пользуйся! В 1868 г. генерал-майор сэр Г.Раулинсон довольно остроумно описывает стратегию действия русских на Востоке и весьма проницательно предсказывает порядок их дальнейшего продвижения [5]. Генерал Снесарев в раздражении называет все рассуждения Раулинсона "белибердой" [6, с. 30], но, не смотря на это, и в России вынуждены признать, что Раулинсон "предугадал очень многое, что совершалось впоследствии" [7, с. 292]. Поход русских на Индию никогда не был делом решенным, но время от времени он обсуждался более-менее серьезно [см. 8, с. 31], предприятие казалось вполне выполнимым. "При благоприятных обстоятельствах сплав войск к воротам Индии не только возможен, но и удобен" [9, с. 92]. Однако ставится разумный вопрос: если завоюем Индию, что будем с ней делать дальше? [см. 10].

Француз Г.де Лакост едет на Восток, желая описать для европейской публики подробности ожидаемой смертельной схватки: "Я выехал из Парижа, проникнутый идеями, что фатальная борьба между китом и слоном неизбежна. В Турции, Туркестане, Кашгаре и Индии я собрал сведения, которые привели меня к заключению совершенно противоположному". Вывод де Лакоста вполне категоричен: " Столкновение бесполезно, и им выгодно путем дружелюбным согласиться на справедливый дележ" [11, с. 3, 94]. В последней трети XIX в. тема о желательности примирения начинает звучать все чаще. Ведь соперничество "приблизилось к той стадии, когда соперники должны либо стать открытыми врагами, либо друзьями-партнерами [12, с. 278]. В 1907 г. между Россией и Англией было подписано всеобъемлющее соглашение о разграничении сфер влияния на Среднем Востоке. Необходимость срочного примирения диктовалась причинами внешнеполитическими (на восточную арену вступает новый игрок - Германия). Но велика была и роль причин внутреннего характера. Их хорошо сформулировал М.Н.Аненков в послесловии к работе английского полковника Джона Эдея "Ситана. Горная экспедиция на границе Афганистана в 1863 г.": "Задача им и нам поставленная Провидением и состоящая в том, чтобы цивилизовать Среднюю Азию, одинаково трудна: они и мы должны бороться с фанатизмом, невежеством, косностью, почти дикостью, и потому между ними и нами нет возможности найти повода к ссоре и даже к соперничеству. Нам предстоит одинаково трудная и одинаково дорогая работа в одном и том же направлении" [13, с. 96].

Казалось бы, ничего более несовместимого представить невозможно. Столь различны были эти две империи - Российская и Британская, не только по истории своей, но и по духу, по смыслу своему, по реальности, которую они создавали в своих пределах, по своей культурной и психологической подоплеке, - что трудно представить себе задачу, которую им пришлось бы решать в сходном направлении и испытывать одни и те же трудности. К этой теме мы еще вернемся, а сейчас укажем на то глубинное различие между Россией и Британией, которое относится к сути их туземной политики и было вполне корректно сформулировано тем же французом де Лакостом: "Если русские стараются проникнуться духом побежденного народа, чтобы его ассимилировать, то англичане всегда сохраняют свою европейскую культуру и навязывают себя покоренному населению"[11, с. 41]. А современный исследователь этнических проблем Р.Шермерхорн, утверждая неразрывность понятий "империализм" и "расизм", замечает, что история знает-таки одно исключение: Российская империя расизма не знала никогда [14, с. 156]. Трудности, безусловно, неизбежны и для тех, и для других. Но как они могли быть одинаковыми?

Тем не менее сходства между Британской Индией и Российской Средней Азией гораздо больше, чем то представляется на поверхностный взгляд, в частности и в том, что кажется наименее вероятным - в формах имперского управления. Так мы привыкли считать, что для Российской империи характерно прямое управление, а для Британской - протекторат. На практике все было сложнее (или, если хотите, проще). В Британской Индии наблюдалась очевидная тенденция к прямому и унитарному управлению. Еще в начале XIX в. исследователь Британской империи шведский генерал-майор граф Биорнштейн писал, что вероятнее всего "субсидиальные [протекторатные] государства будут включены в состав владений [Ост-Индской] компании по мере того как царствующие ныне государи перестанут жить" [15, с. 160-161]. И действительно, к семидесятым годам XIX в. из 75883 кв. миль, образующих англо-азиатский мир, 30391 кв. милю составляли протекторатные государства, а 45492 кв. мили находились под прямым управлением [16, с. 20]. И с течением времени "тенденция сводилась к более решительному и энергичному контролю метрополии над аннексированными территориями; протектораты, совместные управления и сферы влияния превращаются в типичные британские владения на манер коронных колоний" [17, с. 350].

На протяжении всего XIX в. наблюдается явная тенденция к авторитаризму. Так, Джон Морли, статс-секретарь по делам Индии, в речи, произнесенной в 1908 г. в палате лордов, заявил: "Если бы мое существование в качестве официального лица и даже телесно было продолжено судьбою в 20 раз дольше того, что в действительности возможно, то и в конце столь долгого своего поприща я стал бы утверждать, что парламентская система для Индии совсем не та цель, которую я имею в виду" [цит. по: 18, с. IV]. Киплинг, был безусловным сторонник жестко авторитарного управления Индией, которое он сравнивал с локомотивом, несущимся полным ходом; никакая демократия при этом невозможна [19, с. 92].

В описываемый период именно данные идеи в значительной мере определяли политику англичан в Индии, хотя наряду с ними существовали и цивилизаторско-демократические идеи, которые с начала XX в. стали проявляться все более отчетливо, а после первой мировой войны превратились уже в доминирующие. Но конечно понадобилось широкое антиколониальное и антибританское движение, чтобы Индия добилась независимости.

Британская Индия представляла собой почти особое государство, где большинство дел не только внутренней, но и внешней политики находилось в ведении генерал-губернатора Индии. Ост-Индская компания была чем-то вроде государства в государстве, обладала правом объявлять войны и заключать мир. Но и после упразднения компании в 1858 г., в компетенцию индийского правительства входило "поддержание мира и безопасности в морях, омывающих индийские берега, наблюдение за движением морской торговли и тарифами своих соседей, течением событий на границах Афганистана, Сиама, Тонкина, Китая, России и Персии, защита владетелей островов и приморских областей в Персидском заливе и на Аравийском полуострове и содержание укрепленных постов в Адене" [18, с. 61].

Со своей стороны, Туркестан представлял собой тоже достаточно автономное образование, находясь под почти неограниченным управлением туркестанского генерал-губернатора, которого "Государь Император почел за благо снабдить политическими полномочиями на ведение переговоров и заключение трактатов со всеми ханами и независимыми владетелями Средней Азии [20, с. 19], не говоря уже о решении внутренних проблем края. Так же как и англичане, русские в Средней Азии "оставляли своим завоеванным народам многие существенные формы управления и жизни по шариату", при том, что на других окраинах империи система местного самоуправления и социальная структура унифицировались по общероссийскому образцу. И если еще при организации Киргизской степи "родовое деление киргиз уничтожалось" (в скобках заметим, что киргизами в литературе того времени именовались просто тюрки-кочевники), точнее игнорировалось при образовании уездов и аулов, то уже в Туркестанском крае - "крупные родовые подразделения совпадали с подразделениями на волости, - родовые правители были выбраны в волостное управление и недовольных не оказалось" [21, с. 32, 34, 87].

Россия в Средней Азии попробовала и протекторатную форму правления (в вассальной зависимости от нее в различное время находились разные азиатские ханства, российским протекторатом была Бухара). Более того, русские усвоили себе и чисто английские способы действия в зонах влияния, в частности, "аксиому": нация, занимающая у нас деньги - нация побежденная" [11, с. 7] и добились экономического преобладания в Персии, путем разумной тарифной (я имею в виду мероприятия гр. Витте) и транспортной политики, и даже завязали "экономическую борьбу с Англией в Персидском заливе, силясь отнять у этой последней бесспорно принадлежащее ей до того торговое преобладание" [22, с. 6, 52]. Все это конечно, под аккомпанемент жалоб на свою полную неспособность к торговле: "Бухара, Хива, Кокан больше ввозят в Россию, нежели получают из нее, выручая разницу наличным золотом ... Торговля с Персией тоже заключается большей частью в пользу иранцев ... Какая уж тут борьба с Англией, когда мы с киргизами и бухарцами справиться не можем" [23, с. 61].

Однако в русской печати появлялись и совершенно новые, металлические нотки: "Ни одно европейское государство, имеющее владения на Востоке, не относится нигде к азиатским подданным, как к собственным гражданам. Иначе быть не может... Европейские подданные составляют самую суть государства, азиатские же - политическое средство для достижения цели" [24, с. 242]. Короче, одни мы такие глупые, что прежде всего любым туземцам на любой окраине даем права нашего гражданства, после чего уже не можем драть с них три шкуры.

К счастью, эти сентенции, совершенно убийственные для русской имперской психологии [см. 25], особого резонанса не получают. Что же касается экономической стороны колонизации, то аргументы и англичан, и русских схожи, а высказывание Дж. Сили на этот счет просто великолепно: "Индия не является для Англии доходной статьей, и англичанам было бы стыдно, если бы, управляя ею, они каким-либо образом жертвовали ее интересами в пользу своих собственных" [26, с. 54]. В России не прекращаются сетования по поводу того, что все окраины, а особенно Средняя Азия, находятся на дотации. Правда, однако, то, что Россия в XIX в. делала в Средней Азии большие капиталовложения, не дававшие непосредственной отдачи, но обещавшие солидные выгоды в будущем; в целом, кажется, экономическую политику России в Средней Азии следует признать разумной. Но вернемся к нашему сравнению.

Русские совершено сознательно ставили своей задачей ассимиляцию окраин: "Русское правительство должно всегда стремиться к ассимилированию туземного населения к русской народности", т.е. к тому, чтобы "образовать и развивать [мусульман] в видах правительства, для них чужого, с которым они неизбежно, силой исторических обстоятельств, должны примириться и сжиться на всегда". Дело доходило до того, что мусульманам платили деньги, чтобы они отдавали детей в русские школы. На совместное обучение русских и инородцев, т.е. на создание русско-туземных школ, при первом генерал-губернаторе Туркестана К.П. фон Кауфмане делался особый упор, причем имелось в виду и соответствующее воспитание русских: "туземцы скорее сближаются через это с русскими своими товарищами и осваиваются с разговорным русским языком; русские учебники школы также сближаются с туземцами и привыкают смотреть на них без предрассудков; те и другие забывают племенную рознь и перестают не доверять друг другу... Узкий, исключительно племенной горизонт тех и других расширяется" [27, с. 111, 98, 114]. Туземные ученики, особенно, если они действительно оказывались умницами, вызывали искреннее умиление. Тем более "в высшей степени странно, но вместе с тем утешительно видеть сарта [таджика], едущего на дрожках, либо в коляске, посещающего наши балы и собрания, пьющего в русской компании вино. Все это утешительно в том отношении, что за материальной стороной следует и интеллектуальная" [21, с. 333]. Не утешительно было только то, что туземных учеников в русско-туземных школах считали единицами, ассимиляция почти не происходила, русские и туземцы общались между собой почти только лишь по казенной надобности, а "в местах, где живут вместе русские и татары, все русские говорят по-татарски и весьма немногие татары говорят по-русски" [28, с. 453].

При этом русские живут на новозавоеванных территориях под мощной защитой правительства: "Нас ни сарты, ни киргизы не обижают, ни Боже мой! Боятся русских!.. Мы с мужем три года в Мурза-Рабате на станции жили совсем одни, уж на что кажется степь глухая... А никогда ничего такого не было, грех сказать. Потому что строгость от начальства. А если бы не строго, и жить было бы нельзя!.. Промеж собой у них за всякую малость драка" То же рассказывают мужики, волей судьбы оказавшиеся близ Ашхабада: "Здесь на это строго. Чуть что, сейчас весь аул в ответе. Переймут у них воду дня на три, на четыре, - хоть переколейте все, - ну и выдадут виновного. А с ним расправа коротка... Дюже боятся наших" [7, с. 241-242, 420]. Так что русские, по существу, оказывались, хотели они того или нет, привилегированным классом, к которому относились с опаской и контактов с которым избегали.

Точно также и "англичане в Индии, высокого ли, низкого происхождения, были классом". Стиралась даже разница между чиновниками и нечиновниками, минимизировались сословные различия - все англичане в Индии чувствовали себя аристократами, "сахибами". Стремясь как можно более приблизить свою жизнь в Индии к жизни в Англии, они как бы абстрагировались от туземного общества. Общение с туземцами даже по долгу службы и даже для тех, кто прекрасно владел местными языками, было обременительной обязанностью. Литература пестрит примерами не просто пренебрежительного, а прямо вызывающе хамского отношения англичан к индийцам, полного игнорирования их чувств. Причем "это чувство превосходства базировалось не на религии, не на интеллектуальном превосходстве, не на образованности, не на классовом факторе..., а исключительно на принадлежности к национальной группе" [29, с. 107, 112] и "на вере в святость Соединенного Королевства [30, с. 31]. Английский чиновник, будь он даже образцом честности (коррупция в Британской Индии вообще была невелика), был абсолютно непреклонен, если дело касалось требования какого-либо социального равенства между англичанами и туземцами [31, с. 617-168]. У англичан было четкое сознание, что управление - их призвание и без них в Индии воцарится хаос, не было "и тени сомнения относительно высшей компетентности англичан во всех вопросах управления, совершенно независимо от климатических, расовых и других условий [17, с. 135].

Эта вера в свое превосходство была столь поразительной, что генерал Снесарев писал: "Они, мне кажется, просто лицемерят... Они не могут усомниться в даровании народа, который создал санскрит, наметил основы грамматики языка, дал миру цифру и музыкальную гамму" [6, с. 128].

Однако, дело, видимо, далеко не так просто. Приведенная нами классическая картинка характерна для второй половины XIX столетия (слово "ниггер" стало употребляться в отношении индийцев только с 40-х годов), и характерна все-таки не вполне. Английский историк, утверждая, что англичане в Индии не "индизировались", уточняет, "в отличие от первых завоевателей" [29, с. 109, 118]. Для завоевателей же (Клайва и других) индийцы были недругами, но отнюдь не презренной расой. В записках и мемуарах английских офицеров, служащих на вечно неспокойной северо-западной границе, тоже выражается отношение к индийцам более нормально. (Да и трудно иначе, если служишь долгие годы бок о бок). Фельдмаршал Робертс вспоминает о случаях, когда английские офицеры, абсолютно верившие своим подчиненным, узнав об их предательстве (мятеж 1857-1858 г.) пускали себе пулю в лоб, или о старом полковнике, клявшемся жизнью в преданности своих солдат и рыдавшем, видя как их разоружают (т.е. оказывают недоверие, оскорбляют тем самым) [32, с. 38-39, 41, 81, 90].

Однако британцы в Индии - это особая порода людей - викторианцы. Они имели действительно какую-то особую несовместимость с индийцами, которых "легко могли бы понять, если бы поставили себя на их место" [33, с. 37], но именно этого викторианец не сделает никогда, этот самоуверенный подтянутый человек, не знающий ни в чем слабинки, крайне дисциплинированный, с гипертрофированным чувством долга, прекрасно воспитанный джентельмен, придерживающийся в своей жизни самых строгих правил и семейных традиций, религия которого сводится к нескольким исключительно нравственного характера заповедям. "Викторианский период, который обычно ассоциируется с подъемом в обществе христианских ценностей, в действительности не был эпохой веры. Может быть, правильнее было описать его как эпоху отсутствия веры..., период, ознаменованный стремлением к разрушению веры. Викторианская эпоха, не будучи эпохой веры, была тем не менее эпохой большой нравственной серьезности, культа хорошего поведения. Это была как бы секулярная религия" [29, с. 21].

Британскую Индийскую империю создавали люди именно такого типа и помимо прочего "империя была для них средством нравственного самовоспитания" [3, с. 123]. Этот тип человека воспевался и романтизировался в имперской литературе [см. 34, с. 57-58]. В смысле этой романтизации и героизации викторианской империи мать Р. Киплинга писала: "Что знают об Англии те, кто знают только Англию?" [цит. по: 29, с. 101]. Возникал своего рода культ "воинственной энергии, суровой и по отношению к себе, и по отношению к другим, ищущий красоту в храбрости и справедливость лишь в силе" [35, с. 189].

Этот дух героического империализма и зарождался в Британской Индии тогда, когда в Англии наблюдалось "отсутствие веры в империю и отсутствие интереса к ее дальнейшей судьбе" [36, с. 585], и уже потом, в последней трети XIX в. "драма нового империализма была разыграна в тропических лесах, на берегах величественных рек, среди песчаных пустынь и на ужасных горных перевалах Африки. Это был его [нового империализма] триумф и его героическая трагедия" [35, с. 561]. Индия же виделась "раем для мужественных людей" [29, с. 103], стоически переносивших все трудности и опасности.

Здесь, в Индии, складывалась та идеология, которую Киплинг выразил в своем знаменитом "Бремени белого человека".

И эти гордые англичане как будто на самом деле ощущали себя слугами покоренных народов. Они "чувствовали себя как бы докторами и ощущали какое-то мистическое стремление найти новых пациентов" [3, с. 125]. Англичане творили себе "пациентов", по существу, творили в Индии "свой" мир. Среди англичан были такие люди, как Томас Маколей и С.Травелайен, стремившиеся "полностью переустроить индийскую жизнь на английский манер. Их энтузиазм был в буквальном смысле безграничен; они надеялись, что уже в пределах одного поколения высшие классы Индии примут христианство, будут говорить по-английски, освободятся от идолопоклонства и активно вольются в управление страной" [29, с. VIII]. Конечно, для разных англичан этот "свой" мир представлялся по-разному.

В начале XIX в. Индия была страной надежд для либералов, которые мечтали осуществить в Индии то, что им не удавалось в Англии. Периодами в Индии сильно было влияние англицистской партии, стремившейся утвердить в стране европейскую систему ценностей. Во второй половине века Индия собирала авторитаристов и консерваторов. Постоянно присутствовала и постепенно усиливалась "партия" ориенталистов, старавшиеся законсервировать индийские обычаи и традиции, уничтожив только самые "вредные". "Консерватизм должен был стать философским объяснением существующего порядка вещей, описанного в терминах социального и политического опыта британцев и естественного закона" [37, с. 65]. Но по сути, то, что англичане "консервировали", и то, какими способами они стремились этого достичь, приводили к результатам, отчасти обратным ожидаемым. Ни точка зрения либералов (англицистов), ни точка зрения консерваторов не проводились в жизнь последовательно, а на практике получалась довольно причудливая смесь.

Но даже "будучи изначально консерваторами, британцы, сами того не осознавая, вестернизировали индийцев" [38, с. 36]. Англичане сознательно были настроены на консервацию индийских традиций, в этом они видели залог политической стабильности Британской Индии и потому "чрезвычайно, до мелочей уважили и оберегали проявления национальной культуры туземцев Индии и характерные особенности национальной культуры индусов и мусульман и следили за тем, чтобы эти народы не соединились на почве одинаковой культуры, заимствованной у европейцев... Не содействовали тому, чтобы туземная молодежь получала европейское образование в ранних годах и тем отрывалась от родной культуры [39, с. 93]. Но уже сама викторианская самоуверенность вела к тому, что своим поведением англичане стремились вызвать у индийцев восхищение и признание себя в качестве существ высших и достойных подражания и тем самым воздействовать на них. В этом смысле показательно высказывание бригадного генерала Джона Джекоба: "Мы являемся расой высшей в нравственном смысле, руководимой мотивами возвышенного характера и обладающей более высокими качествами, чем азиаты. Чем более туземцы Индии способны понять нас, чем больше мы усовершенствуем их способность к такому пониманию, тем прочнее будет становиться наша власть... Не мешайте нам устанавливать наше управление посредством преподнесения туземцам высшего примера, посредством укрепления в них ощущения ценности правды и честности, посредством повышения их морального и интеллектуального уровня" [40, с. 2].

Неизбежным продуктом английской имперской системы становились англизированные азиаты, т.е. специфическая элита "псевдоангличан", которых британцы, похоже, воспринимали как пародию на себя и которые вызывали их явную неприязнь. Эта элита была собственным английским порождением, но вопрос как относиться к ней оставался нерешенным [3, с. 143-144]. Даже принять у себя дома образованного индуса, окончившего курс в европейском университете, было чуть ил не подвигом. В сравнении с этим небрежно брошенная русским автором фраза о том, что среднеазиатские туземцы "вследствие сильно свойственной им страсти общительности и привычки проводить время в гостях... повадились ходить в дома к русским" [21, с. 732], кажется относящейся к совершенно иному миру.

Из всего уже сказанного уже напрашивается вывод: мы хотели ассимилировать жителей Средней Азии, однако удалось это слабо, англичане не хотели ассимилировать индийцев, но это до какой-то степени происходило само собой - и итоговый результат оказывался примерно одинаковым.

Вообще парадокс этих двух частей двух империй (Средней Азии и Индии) состоял в том, что в них на удивление не удавалось именно то, к чему более всего стремились и, напротив, как-то само собой получалось то, к чему особого интереса не проявляли. Мы уже говорили, что англичане считали себя наделенными особым талантом управления. Однако их неудачи в Индии часто объясняли именно негодной организацией управления, которое туземным населением переносилось с трудом. "Туземцы англичан не любят. Причина заключается в английском способе управлении страной" [11, с. 85]. Русские привычно жаловались на "наше неумение управлять инородцами" [27, с. 57], но, во всяком случае, как замечал де Лакост, "среднеазиатские народности легко переносят русское владычество" [11, с. 69].

Англичане сплошь и рядом говорили о своей цивилизаторской миссии. "Мысль о том, что имперская миссия должна заключаться в насаждении искусства свободного управления стала общепризнанной" [17, с. 105]. В России, конечно, никаких подобных мыслей возникать не могло. Однако, что касается Англии, то "положение, будто незыблемое правило нашего правления всегда заключается в воспитании наших владений в духе и принципах этой теории [представительного самоуправления], есть величайшее искажение фактов нашими колониальными и имперскими политиками, которое только можно придумать" [17, с. 102]. Индийские мусульмане с большим удивлением узнают, что мусульмане в России имеют своих представителей в Государственной Думе - "на другой же день в газете "Пайса-Ахбар" была помещена заметка о нашей Думе и о присутствии в ней представителей-мусульман" [41, с. 50]. Более того, случалось так, что благодаря юридическому и фактическому равноправию на некоторых инородческих окраинах империи складывалось фактическое самоуправление [см. 42], а Великое княжество Финляндское имело самоуправление легально.

О техническом развитии регионов империи англичане говорили очень много. Техницизм был стержнем политической мысли Киплинга. Для русских эта тема второстепенна, однако успехи в данной области у русских и англичан примерно одинаковы. С удивительной скоростью Россия строит железные дороги к своим южным рубежам. Англичанин Вигхейм посвящает целую главу описанию того, что Россия сделала для развития Закавказья: "Только сравните Ереван с Табризом или Эрзрумом и разница будет сразу же очевидна" [43, с. 520]. Т.Мун между прочим пишет: "Под русским владычеством туркмены перестали заниматься разбоем и кражей рабов и в большей или меньшей степени перешли к оседлому быту, занявшись земледелием и хлопководством. Другие расы прогрессировали еще больше. Русские железные дороги дали возможность сбывать скот, молочные продукты и миллионы каракулевых барашков из Бухары. Но самым важным нововведением было, конечно, развитие хлопководства" [12, с. 186].

С другой стороны, для России существенно было то, что она, мыслившая себя преемницей Византии, должна была стать великим Православным Царством. Однако она практически совсем отказывается от проповеди. "У русских миссионеров нет; они к этому приему не прибегают. Они хотят приобрести доверие покоренных народов, не противоречить им ни в их верованиях, ни в их обычаях" [11, с. 42].

В русской литературе того времени с гордостью рассказывается о том, что некий афганец, близко знакомый и с англичанами, и с русскими говорил: "Каждое воскресенье англичане выходят на базар доказывать, что их Хазрети-Исса (Христос) больше нашего Пейгамбера (пророка) и что их вера настоящая, а наше ничего не стоит... Пейгамбера всячески поносят, кормят его грязью... Вы, русские, этого не делаете, слух об этом дошел и до Индии - все вас за это хвалят". То же и в своих собственных владениях: "честный мусульманин, непереступающий ни одной йоты наших гражданских законов, на наш взгляд, лучше плута христианина, хотя бы тот и соблюдал все точки и запятые религиозных установлений". Более того, "до сих пор мы не только не допускали проповеди Слова мусульманам, но даже отвергали все просьбы туземцев, которые хлопотали о принятии их в Православие. Благовидным предлогом отказа служило незнание просителями русского языка, а следовательно, и невозможность огласить неофита Словом Истины" [20, с. 352, 353, 358].

Причины такого рода политики назывались следующие: во-первых, проповедь вызывает враждебность мусульманского населения, во-вторых, раз туземцы не знают русского языка, христианские истины не могут быть переданы им адекватно и мы будем только плодить ересь. Во всем мире миссионеры изучали туземные языки и никому не приходило в голову, что это туземцы должны учить родной язык проповедника; сами русские, приняв православие от греков, в подавляющем большинстве своем греческого языка не знали, Евангелие было переведено для них на славянский и здесь как-то обошлось без ересей! Короче, пусть мусульмане поживут в России лет сто, пообвыкнутся, а там уж видно будет. Татары жили в России сотни лет, обвыклись, но в XIX в. по отношению к ним сложилось убеждение, что " сколь абсурдно пытаться заставить татар изменить цвет глаз, столь же абсурдно пытаться заставить их поменять свою религию" [44, с. 200]. Более того - среди народов, которые были мусульманами больше по названию и отличались религиозной индифферентностью российская администрация сама укореняла ислам. "Русские покушались строить мечети, поставлять мулл и проч." [21, с. 34-35]. Это уже явно выходило за границы простой веротерпимости и смахивало на какое-то помрачение. Вот и великое Православное Царство!

У англичан было наоборот. Как писал известный немецкий геополитик Эрих Обст, "идеей крестовых походов, которое имела такое большое значение на континенте, Англия почти совершенно не была затронута. Мысль о всеобъемлющей христианской империи никогда не пускала корни на Британских островах" [45, с. 77]. В Индии "первой реакцией имперских деятелей была оппозиция активности христианских миссионеров... Ост-Индская компания, англо-индийские чиновники, британские министры в большинстве своем противодействовали проповеди христианских миссионеров" [38, с. 69]. Так, в 1793 г. "миссионер Вильям Керей и его спутники были высланы из Индии... Миссионерская работа была объектом нервозного внимания со стороны Калькутского правительства и миссионеры без лицензии от директоров [совета директоров Ост-Индской компании] депортировались из Индии" [46, с. 122-123]. Только начиная с 1813 г. миссионерам было разрешено свободно проповедовать в Индии. Таким образом, "миссионерское движение формировалось вне рамок имперского комплекса" [38, с. 80].Не только имперская администрация стола в оппозиции к миссионерам, но и эти последние не очень благоволили к порядкам, установленным империей и в конечном счете долгое время "британских миссионеров вовсе не обуревало желание вмешиваться в политические и коммерческие вопросы... Они стремились спасти души язычников и нисколько не стремились продвинуть британскую торговлю вперед или освятить дух империализма" [17, с. 165].

Итак, первоначально миссионерство не было связано с имперской программой. Это естественно, если учесть, что устроителям Британской Индии - викторианцам "трудно было принять евангельское убеждение, что христианство предполагает связи, которые могут объединить все человечество. Викторианцы либо потеряли свою собственную веру в христианство, либо обратили христианство в запутанный код поведения, который, конечно, не был приемлем для всего человечества" [29, с. 119]. Тем не менее, определенные успехи христианских миссионеров были налицо. В 1816 г. в Калькутте появилась первая школа, открытая миссионерами. С годами таких школ становилось все больше. И хотя миссионерская деятельность оставалась слабо связанной с правительством (что не мешало где-то с середины века активно использовать миссионеров в качестве английских политических агентов), в конце столетия королева Виктория произносит красивую фразу, что "империя без религии - дом, построенный на песке" [цит. по: 3, с. 501]. Тем самым христианство становится как бы официальной религией Pax Britanica.

В конце концов в начале XX в. в Индии насчитывалось более 300 тыс. индийцев-христиан [33, с. 210]. Это число, конечно, не велико, но в сравнении с тем, что среди российских среднеазиатских подданных христианами становились единицы, и оно представляется значительным. Причем, напомним, что англичане действовали в этом случае вопреки собственным принципам туземной политики, коль скоро прочность их власти во многом зиждилась на религиозной вражде между мусульманами и индусами.

Таким образом, мы снова видим пример того, что империя делает вовсе не то, что намеревается делать. По меткому замечанию Дж. Сили, "в Индии имелось в виду одно, а совершалось совершенно другое" [26, с. 139]. В результате мы видим, что в Англии, с одной стороны, "империализм становится окончательной философией истории" и для кого-то превращается "в настоящий культ" [47, с. 67], так что "гордому англичанину... в словах "имперское верховенство британской империи" слышится нечто призывное к его сердцу, ласкающее его слух" [48, с. 40-41], а отец-основатель имперского культа Дж. Фрауд в поэтических образах показавший блеск Британской империи - "Осеаны", владычествующей над миром, восклицает на последней странице своего труда - "Осеана, надеюсь и верю!" [49, с. 340]. С другой стороны, в конце XIX в. и Сили задает самый главный вопрос: "О чем хлопочут англичане в Индии, зачем берут на себя заботы и ответственность, сопряженные с управлением двумястами миллионами населения Азии?", и не находя на него ответа, продолжает: "Невольно напрашивается мнение, что тот день, когда смелый гений Клайва сделал из торговой компании политическую силу и положил начало столетию беспрестанных завоеваний, был злосчастным для Англии днем" [26, с. 144, 149].

Действительно, с середины XVIII в. Англия ведет почти непрестанные войны на Востоке. Англия находится в почти постоянном страхе перед "русской угрозой" и фактически провоцирует нарастание этой угрозы. Англичане, стремясь преградить России путь в Индию, оккупируют Кветту, в ответ на что Россия занимает Мерв и оказывается вблизи Герата. Закручивается порочная цепочка событий. Вся английская политика на Востоке зацикливается на обороне Индии. "Не было ни одного события на Среднем и Ближнем Востоке, в котором заботливость Англии за свою колонию не проявилась бы в том или ином виде, чаще в дурном и отвратительном" [6, с. 38], - пишет генерал Снесарев, имея, в частности, в виду английскую поддержку турецкого деспотизма над христианскими народами, оправдание и подстрекательство турецких зверств ради поддержания неделимости Турции как буфера на пути в Индию, что вызывало негативную реакцию общественного мнения и в самой Англии. Англия, по сути, делала то, что делать не хотела и начинала ощущать, что ее ведет какой-то рок.

Тема рока доминирует и в русской литературе о завоевании Средней Азии. "Вместе с умиротворением Каспия началось роковым образом безостановочное движение русских внутрь Туркестана, вверх по реке Сыру, а потом и Аму-Дарье, началась эпоха завоеваний в Центральной Азии, - остановившихся пока на Мерве, Серахсе и Пяндже и переваливших уже на Памир - эту 'крышу мира'... Нас гонит все какой-то рок, мы самой природой вынуждены захватывать все дальше и дальше, чего даже и не думали никогда захватывать" [7, с. 183, 235]. Указывая на стихийность российского продвижения в Азию, генерал Снесарев утверждает, что хотя оно и имело более организованный характер и закреплялось регулярной военной силой, "по существу оно оставалось прежним и разницы между Ермаком и Черняевым нет никакой". "Инициатива дела, понимание обстановки и подготовка средств, словом все, что порождало какой-либо военный план и приводило его в жизнь, - все это находилось в руках среднеазиатских атаманов, какими были Колпаковские, Черняевы, Крыжановские, Романовские, Абрамовы, Скобелевы, Ионовы и многие другие. Петербург всегда расписывался задним числом, смотрел глазами и слушал ушами тех же среднеазиатских атаманов" [6, с. 18, 20-21].

Это продвижение вообще не было направлено на какую-то определенную цель, а шло по пути наименьшего сопротивления. "Преграды на северо-западе и юге заставили народную энергию искать другого исхода и других путей; русскому народу оставалась Азия и он рванул в нее по всем возможным направлениям... Это движение не направлялось на какой-либо фонарь вроде Индии или Китая, а просто туда, где прежде всего было легче пройти" [6, с. 14-15]. При этом в русском обществе интерес к Средней Азии отсутствовал точно также, как в Англии интерес к Индии. "Мы, русские, в сто раз лучше и основательнее знаем каждое маленькое местечко Италии, Швейцарии, Германии или Франции, ничем не касающееся наших государственных и народных интересов, чем свое собственное многоценное и крайне любопытное приобретение в Средней Азии, к тому же в смысле новизны, оригинальности и выразительности культуры несравненно более привлекательное" [7, с. VIII].

Тому року, который гнал в дебри Азии и русских, и англичан генерал Снесарев дает одно и то же название - "стремление к власти" [6, с. 23-24]. В чем-то генерал, по-видимому, прав. Но это не может объяснить все, не снимает вопроса, зачем? Для англичан вопрос этот остался мучительной проблемой на долгие времена: "Для чего создавалась и сохранялась Британская империя?.. С самых первых времен английской колонизации и до наших дней этот вопрос занимает умы британских мыслителей и политиков" [37, с. XVII]. В разные времена разными авторами на этот вопрос давались разные ответы. Многообразие точек зрения характерно и для XX в. Ч.Лукас в качестве причин создания Британской империи называл высокие моральные ценности, филантропию, а также соображения национальной безопасности [50], а Т.Смит видел основную причину расширения пределов империи в политических расчетах и амбициях государственных деятелей и в давлении внешних обстоятельств [57]. Р.Хаэм объяснял экспансию переизбытком у англичан энергии при том, что сознательно они никакой империи не желали [52], Г.Вильсон - постоянной необходимостью обороны [53], а Д.Юзуаг подчеркивал главенствующее значение экономических факторов [54]. Но концы с концами как-то не сходились - количество работ, доказывающих, что Британская империя была выгодна лишь финансовой олигархии, и работ, столь же убедительно доказывающих, что она была выгодна английскому народу в целом, примерно одинаково. "Политические противоречия в прошлом иногда создают впечатление, что империя была делом лишь части народа, а не народа как целого... Сейчас этот взгляд представляется устаревшим" [55, с. 635]. Однако из всего этого вовсе не следует ответ на вопрос: чем была для англичан империя?

Англичане, не находя удовлетворительного ответа на вопрос о смысле своей деятельности в Индии, спрашивали русских, зачем делают это они, - слышали в ответ лишь сентенцию в том роде, что со стороны англичан было бы умнее об этом не спрашивать [20, с. 287]. Но это была лишь отговорка. Все яснее наступало сознание того, что "для народа, одаренного практическим смыслом и предприимчивостью, в этом до сих пор продолжающемся блуждании (в данном случае речь шла о Дальнем Востоке, но, по существу, это то же самое) есть что-то ненормальное. Ясно, что где-то и когда-то мы сбились с пути, отошли от него далеко в сторону и потеряли даже направление, по которому должны были следовать к указанной нам Провидением цели" [56, с. 39].

Нет ничего, что лучше доказывало бы это, чем следующий факт. "По единогласному отзыву всех русских ученых и публицистов, посвящавших свои знания и силы разработке международной жизни России, Восточный вопрос всегда занимал и занимает теперь едва ли не первое место в ряду других вопросов внешней политики русского народа. Но при таком серьезном значении Восточного вопроса... было бы весьма естественным ожидать, что у нас установилось относительно этого вопроса достаточно определенное и ясное представление. Что собственно должно пониматься под так называемым Восточным вопросом, в чем заключается для России его смысл и историческое содержание, - точных указаний на это, а тем более ясных и определенных ответов не находится у большинства наших писателей" [57, с. 1]. И это при том, что этот вопрос был "центром, вокруг которого группируются крупнейшие факты русской истории, главным рычагом и стимулом нашего общественного развития", "вместе с Восточным вопросом изучается история развития русского национального самосознания" [58, с. 2, 32]. Становясь же перед проблемой, чем был для России Восточный вопрос, мы, по существу, ставим вопрос о том, чем была или чем мыслила себя Российская империя. В конце XIX в. почти не находилось авторов, которые могли бы дать вразумительный ответ.

В российской Средней Азии и в Британской Индии вечно получалось не то, к чему стремились, в чем сами видели свои цели. Обе они оказывались до странного похожи друг на друга, результат действий русских и англичан оказывается какой-то усредненный. Это не имперский народ создавал "свой" мир, мир, который представлялся ему "должным", не он реализовывал себя в мире, а обстоятельства подчиняли его себе. Отсюда проистекали общие трудности и общие проблемы.

Однако Британская Индия и российская Средняя Азия были фрагментами, фрагментами целостной имперской истории, ее эпизодами. Россия пошла решать Восточный вопрос где-то далеко в стороне от его эпицентра - Константинополя, что имело лишь то политическое основание, что давало возможность шантажировать Англию. А классически морская Британия неожиданно для себя превратилась в континентальную державу. Фельдмаршал Робертс приходит к выводу: "При наличных изменившихся обстоятельствах Великобритания занимает ныне в Азии положение континентальной державы" [32, с. III].

Британская империя сформировалась как побочный продукт "меркантилизма" в эпоху морской торговой экспансии. Англия крушит одного за другим своих соперников на море и становится общепризнанной "владычицей морей". Основанная в 1600 году Ост-Индская компания первоначально была чисто торговым предприятием и только завоевания Клайва положили во второй половине XVIII в. начало Британской империи. Так Англия вступила на новый для себя путь. Но не вся Англия. Оправившись от шока, пережитого в связи с потерей американских колоний, англичане постепенно словно бы вообще привыкают к мысли, что по мере созревания колонии отпадают от метрополии, как поспевшие фрукты спадают с дерева. Поэтому апатия по отношению к империи нарастает. Имперская экспансия в Индии, набиравшая силу, общественное мнение как будто не интересует вовсе и вспыхнувшее вроде негодование по поводу завоеваний Клайва и Хастинга как-то спадает. Индия существует как бы на периферии сознания, и психологически ее значение возрастало именно по мере роста антиимперских настроений, как антитеза им. Чудный факт: пик антиимпериализма и пик британской имперской экспансии в Индии по времени совпадают. Словно бы жизнь на Британских островах течет сама по себе, а в Индии (да и на всем Востоке, где вся английская политика исходит из принципа обороны Индии) - сама по себе. Индия становится как бы противовесом, а с какого-то момента и компенсацией за потерю Америки... Так Индия становится "раем для мужественных людей" и от нее идут ростки "религии империализма", захлестнувшей в конце XIX в. уже и саму метрополию.

Был ли этот дух действительно имперским? Употребление слов "империя", "империализм", "имперский" столь многозначно, что заставляет нас смешивать абсолютно разные реальности. Понятие "империализм" чаще всего употребляется в значении "экономическая и политическая экспансия". Существовал английский империализм, но это не тоже самое, что английская колониальная империя, существовал и русский империализм, но он - не то же самое, что Российская империя и даже ей противоположен. Империя создается через экспансию прежде всего культурную, подчинение огромной территории единому цивилизованному порядку и принципу, доминирующему в культуре имперского народа, тому принципу, который этот народ считает высшим и которому считает должным подчиняться сам. Если империя многонациональна (что практически неизбежно), то она "оказывается тем прочнее, чем удобнее чувствуют себя все населяющие ее народы и племена" [59, с. 15]. Добавим: в той мере, в какой она принимает предлагаемый (или навязываемый) им порядок вещей. Говорят, что империя - это мир, но это мир, устанавливающийся на основе определенного принципа, который несет имперский народ, и единственным реальным оправданием его действий, их высшей санкцией служит то, что он его воплотил не ради собственного благополучия, а благополучия всех. Поскольку представители других рас и культур эти принципы принимают, они становятся цивилизованными и их происхождение отныне теряет всякое значение. В этом смысле имперский комплекс и цивилизованность несовместимы с национализмом. Гражданством империи национальность снимается, уничтожается. Иерархия империи строится в своем идеале на всепроникновении этого основного принципа; по мере созревания империи (т.е. усиления ее цивилизующего воздействия ) она неизбежно должна становиться все более интернациональной. В этом собственно и состоит суть имперского строительства. Проявления национализма у имперского народа имеет своим следствием неизбежную деструкцию империи, ибо это - отказ от культурной экспансии.

То, что мы называли "идеологией империализма" у англичан было в сущности идеологией национализма. Это был культ национальности. Англия не знала ничего подобного гражданству империи. "Гражданство Британской империи, несмотря на некоторые обещания, содержащиеся в прокламациях королевы, основывались на национальной исключительности. То, что более всего отличает британскую империю от Римской, относится не к христианству, реформам или демократии: Британский империализм основывался на национальности, более, нежели на законе" [29, с. 150-151]. Англичанином нельзя стать, им можно только родиться и потому индийцы, стремившиеся подражать англичанам, вызывали тем большее презрение.

Но была ли в это случае империей (в классическом смысле) российская Средняя Азия?

Русская имперская идеология [см. 25] возникла еще в XVI в., когда погибающая Византия передала свою эстафету православной России. Византия была империей, империей стала и Россия. "Процесс национального строительства и строительства имперского был в случае России абсолютно неразрывен... Ее идеология была всецело религиозной, а не национальной. Исследователей поражает традиционная нечувствительность русских к национальным вопросам и их вполне искреннее неумение "воспринять национальное недовольство всерьез" [60, с. 455, 456]. Англичанин Ф.Скрин с некоторым удивлением писал, что "завоеванные расы сразу же становятся русскими гражданами и получают право селиться в любой части империи" [61, с. 6]. "Наша политика по отношению к покоренным народам есть политика гражданского равенства. Житель только что взятой Кульджи, только что занятых Ташкента, Самарканда и т.д. делается таким же русским гражданином, как, например, житель Москвы, да еще пожалуй с большими льготами" [20, с. 360]. Причем в русских чувствовалась почти болезненная потребность в том, чтобы жители окраин не просто притерпелись к ним, а полюбили их. На это направлено все - от налоговых льгот до приглашений в гости; все, чтобы убедить: что бы ни было, вам с нами будет лучше. "Разница между нами и англичанами в том и состоит, что мы приходим как враги, а поступаем как друзья, а англичане приходят как друзья, а поступают как враги" [20, с. 301]. Но это имело тот затаенный смысл, что в результате они сольются с нами, станут нами, пополнят наше число.

То, что в Среднюю Азию миссионеры не засылались - было явлением закономерным. Россия, как и Византия, избегала проповеди как государственного дела. Россия, как и Византия, поступала иначе; она ждала, когда обратятся к ней. "Церкви и монастыри, которыми тотчас оказывалась покрыта новая область, предназначалась, главным образом, если не исключительно, для русского населения... Массы сильно желали распространения церквей, но это были русские массы и они хотели только удовлетворить свои собственные духовные потребности. Это не образ воинствующей церкви, который сопровождался бы миссией проповеди и катехизации" [62, с. 116-117]. Однако число церквей и монастырей было велико и несмотря на отсутствие каких либо направленных усилий к распространению христианства среди местного (языческого) населения, оно распространялось довольно быстро и как бы само собой, монастыри оказывались теми источниками духовности, к которой тянулись люди разной этнической принадлежности. Отсутствие принуждения играло только свою положительную роль. До поры до времени между действием (колонизацией) и его смыслом (расширение границ Православного царства) не возникало разрыва. В этом отношении политику Православной Руси в значительной степени можно было называть "восточным вопросом" в расширительном значении - поскольку для России этот вопрос в его идеальном смысле был вопросом о Православии и утверждении Православного царства.

Однако XVII-XIX вв. - это время, когда акцент в словосочетании Православное царство все более переносится на слово царство, а тем самым размывается идеальная мифологема империи. Кроме того, в поле действия Российской империи попадают уже не языческие народности, а народы христианские, в том числе и православные, и народы мусульманской культуры, в том числе имеющие высокий уровень цивилизации. И Россия оказывается не готовой к новой ситуации ни психологически, ни идеологически. К православным народам начинает применяться жесткая русификаторская установка, временами доходящая до абсурда. Так, в начале 1870 г. для превращения молдаван в русских (акцент переносится на национальный фактор!) в Кишинев был отправлен архиепископ Павел, который закрыл в Кишиневской епархии 330 молдавских церквей (православных!) и сжег церковные книги на молдавском языке. (Результат - сильное охлаждение отношений с православной Румынией.) В начале XX в. в Грузии начинает использоваться система протоиерея И.Вострякова, предполагающая отказ от преподавания в грузинских начальных школах грузинского языка как "малоназидательного и несоответствующего целям церковности", а грекам в Закавказье - греческого языка [63, с. 9-11].

В Средней же Азии дело принимает следующий оборот. Как пишет в начале XX в. русский путешественник, "особенно странно, что в этих новых "забранных" местах совсем нет русского монаха, русского священника. Когда вспомнишь плодотворное воспитательное значение древних православных обителей, проникавших бывало в глухие дебри разных инородческих стран раньше пахаря и горожанина, впереди государственной силы, вспомнишь, что миллионы инородцев приводились в единение с державой русской, крепко входили в состав русского народного тела гораздо более вдохновенной проповедью самоотверженных отшельников, чем силою меча или искусством управления, то делается обидно и больно за апатию нынешнего многочисленного и зажиточного монашества" [64, с. 19-20].

Но это происходило отнюдь не по недосмотру нерадивых губернаторов, а напротив, отвечало вполне сознательной политике. Первый устроитель Туркестанского края К.П.Кауфман, известный в бытность свою генерал-губернатором Северо-Западного края как упорный борец против католического влияния, не ленившийся самолично проверять, не проникают ли католические веяния в православные монастыри, в Средней Азии ведет себя совершенно иначе и заявляет, что "не придает особого значения различию исповеданий и считает достаточным для получения рая доброй честной жизни каждого человека, какой бы веры он ни был, будь то жид, сарт или русский. Такой взгляд он оправдывал своим государственным положением. "Мы, - говорил генерал, - должны вводить в Туркестанском крае русскую христианскую цивилизацию, но не стараться предлагать туземному населению православной веры". В этом случае генерал-губернатор не просто опасался разных нестроений, неизбежных при нашем неумении вести миссионерское дело, но и, обдумывая свой взгляд, возвел его в принцип, которого держался всю жизнь" [27, с. 44].

Таким образом, распространение Православной веры заменялось некоторым русифицированным просветительством, как бы заменявшим христианскую цивилизацию. Что в данном случае имелось в виду, ясно из сути очень популярной в те годы системы образования инородцев, разработанной востоковедом и педагогом Н.И.Ильминским. Система сводилась к тому, что инородцам преподается христианская мораль как бы в снятом виде, переведенная на "общечеловеческий" язык, т.е. так, чтобы "понятия христианские, общечеловеческие, отечественные [т.е. гражданские] не находились между собой в противоречии, а наоборот легко могли быть согласованы в просветительских задачах" [65, с. X]. Все дело сводилось к вполне заурядному гуманитаризму, характерному для русской просвещенной публики XIX в., и возглас учителя туземной школы Золотницкого, что "для прочного объединения инородцев с русским народом необходимо не столько усвоение русского языка, сколько истин христианской веры" [28, с. 5] оставался гласом вопиющего в пустыне.

То, что гражданство империи давалось не по мере принятия имперского принципа, а изначально, сути империи как таковой не затрагивает. Это лишь подчеркивает имперскую самоуверенность: абсолютную убежденность в том, что принцип в конце концов будет принят. Но произошла подмена принципа: место Православия занял гуманитаризм, учение, естественно смыкавшееся с национализмом европейских народов. На той же основе постепенно формировался и русский национализм, который большей частью выражался не прямо, через сознание национального превосходства, а встраивался в рамки исконно русского этатизма [см. 25 и 66], который, таким образом, лишался своего религиозного содержания и выливался уже в государственный эгоизм.

В свою очередь, эта подмена ограничивала культурную экспансию: получалось, что русские несли в завоеванные страны не столько свое представление о мире, сколько идеи, заимствованные у Запада, отчасти у тех же англичан. То-есть ее роль оказывалась посреднической, а не самобытной. Поэтому естественно, что даже при общепризнанных ассимиляторских потенциях русской культуры, ассимиляция оставалась незначительной. Собственно, русские уже и не доносили до покоренных народов того принципа, которые те должны были по идее (идее империи) принять, его уже почти забыли и сами русские государственные деятели. Система образования по Ильминскому, широко практиковавшаяся в разных уголках империи, тому яркий пример. И выходило так, что при всей своей разнице в методах и приемах туземной политики англичане и русские достигали сходного результата, потому что все более сближалась их идеологическая база, что для России оборачивалось полным выхолащиванием державного принципа. Это обстоятельство способствовало дальнейшему упадку империи. Не столько ослабление внешнего могущества, сколько утрата внутреннего стержня, духовно-идеологического оправдания своего присутствия на Востоке, что было следствием утраты Россией смысла самой себя, привело к разрушению в устроении огромной территории. Только обретение новой формулы и структуры такого устроения обеспечило в последующие десятилетия взаимодействие России с восточными цивилизациями.

Литература

  1. Устинов В. Об английском империализме. Харьков, 1901.
  2. Долинский В. Об отношении России к Среднеазиатским владениям и об устройстве киргизской степи. СПб., 1865.
  3. Morris J. Pax Britanica. The Climax of an Empire. L.,1968.
  4. Мак-Грегор У.М. Оборона Индии.- Сборник географических, топографических и статистических материалов по Азии. Вып. XLIII. СПб.,1891.
  5. Rawlinson H. England and Russia in the East. L.,1875.
  6. Снесарев А.Е. Индия как главный фактор в Среднеазиатском вопросе СПб., 1906.
  7. Марков Е. Россия в Средней Азии. Т.I.СПб.,1901
  8. Протоколы комиссии по изучению Афганистана и Индии за 1905 г. СПб.,1906.
  9. Вернадский И.В. Политическое равновесие и Англия. СПб,1877.
  10. Соболев Л.К. Возможен ли поход русских в Индию. М., 1903
  11. Лакост Г.де Россия и Великобритания в Центральной Азии. Ташкент,1908
  12. Moon P.T. Imperialism and World Politics. N.Y., 1927
  13. Аненков Н.Н. Отношения англо-индийских владений к северо-западным соседям. СПб., 1874
  14. Schermerhorn R.F. Comparative Ethnic Relations. A Framework of Theory and Research. N.Y., 1970
  15. Биорнштейн. Британская империя и Индия. М., 1847
  16. Венюков М. Краткий очерк английских владений в Азии. СПб., 1875
  17. Гобсон И. Империализм. Л., 1927
  18. Филлипов И.И. Государственное устройство Индии. Ташкент, 1911
  19. Shanks E. Rudyard Kipling. A Study in Literature and Political Ideas. L., 1940
  20. Терентьев А.М. Россия и Англия в Средней Азии. СПб., 1875
  21. Костенко Л. Средняя Азия и водворение в ней русской гражданственности. СПб., 1870
  22. Руир. Англо-русское соперничество в Средней Азии в XIX в. М., 1924.
  23. Южаков С.И. Англо-русская распря. СПб., 1885
  24. Фадеев Р. Письма с Кавказа к редактору Московских ведомостей. СПб., 1885
  25. Лурье С.В. Российская империя как этнокультурный феномен / / Цивилизации и культуры. Вып.1. М., 1994 
  26. Сили Дж. Расширение Англии. СПб., 1903
  27. Остроумов И. К истории народного образования в Туркестанском крае. Личные воспоминания. Ташкент, 1895
  28. Сборник документов и статей по вопросу образования инородцев. СПб., 1869
  29. Hutchins F. The Illusion of Parmanency. British Imperialism in India. Prinston. New Jersey, 1967
  30. Marwik A. Britain in our Century. L., 1984
  31. Gorer G. English Identity over Time and Empire. In: G. de Vos and Romanucci-Ross  L. (eds.) Ethnic Identity: Cultural Continuities and Change. Palo-Alto, 1975.
  32. Робертс. Сорок один год в Индии. От субалтерна до главнокомандующего. СПб., 1902
  33. Fuller B. The Empire of India. L., 1913
  34. Thornton A. Sources of Pro-Imperial Public Opinion. In: Winks R.W.(ed) British Imperialism. Gold, God, Glory. N.Y., etc. 1963
  35. Казамиан Л. Современная Англия. СПб., 1912
  36. Creigthon D. The Victorians and the Empire // Schuyler R.L. and Ausuber H. (eds.) The Making of English History. N.Y. 1952
  37. Knorr K. British Kolonial Theories. Toronto, 1944
  38. Bearce G.D. British Attitudes towards India. Oxford, 1961
  39. Рыбаков С. Политика европейских государств в отношении мусульман // Восточный сборник. Кн.II. Пг., 1916
  40. Pelly L. (ed.) The Viewers and Opinions of Brigadier-General John Jacob. L., 1858
  41. Отчет о поездке в Индию Первой Туркестанской армии артиллерийского бригадного поручика Лосева // Добавления к сборнику материалов по Азии. СПб., 1905
  42. Лурье С.В. Русское колониальное сознание и этнополитическая реальность Закавказья // Восток, 1993, N3
  43. Whigham H. The Persian Problem. L., 1903
  44. Wallace D. Russia. L., 1905, Vol. 1
  45. Обст Э. Англия, Европа и мир. М.-Л., 1931
  46. Dodwell H. (еd.) The Cambridge History of India. Vol. VI. The Indian Empire. Cambridge, 1932
  47. Berard V. L'Angliterre et l'Imperialisme. Paris, 1900
  48. Раппопорт С.И. Народ-богатырь. Очерки общественной и политической жизни Англии. СПб., 1900
  49. Froude J. Oceana or England and her Colonies. L.,1866
  50. Lucas Ch. The British Empire. L.,1923
  51. Smith T. The Patterns of Imperialism. Cambridge, 1981
  52. Haum R. Britain's Imperial Century. 1815-1914.L.,1976
  53. Betts R. The False Dawn. Minneapolis, 1975
  54. Wilson H. The Imperial Experience. Minneapolis,1975
  55. Usoigue G. Britain and the Conquest of Africa. Michigan, 1974
  56. Williamson J. Phases of Empire History. In: Schuyler R.L. and Ausuber (eds.). The Making of English History. N.Y., 1952
  57. Вандам А. Наше положение. СПб.,1912
  58. Жигарев С. Русская политика в Восточном вопросе. Т.1. М., 1896
  59. Успенский. Как возникал и развивался в России Восточный вопрос. СПб., 1887
  60. Солоневич И. Народная монархия. М., 1991
  61. Pipes R. Reflections on the Nationality Problems in the Soviet Union // Glazer R. and Moynihan D. (eds.). Ethnicity. Theory and Experience. Cambridge, Mass., 1975
  62. Skrin F. The Expansion of Russia. Cambridge, 1903. 62. Nolde B. La formation de l'Empire Russe. Paris, 1952
  63. Дурново И. Панславянская политика на Православном Востоке и России. М., 1908
  64. Марков Е. Россия в Средней Азии. Т.II.СПб., 1901
  65. Труды особого совещания по вопросам образования восточных инородцев. Под ред. А.С.Будилова. СПб., 1905
  66. Лурье С.В. Россия: община и государственность//В данном сборнике. 
Сайт создан в системе uCoz