Светлана Лурье «Империя как судьба»

Часть вторая.
Монологи из «тюрьмы народов»

К оглавлению Дальше

Очерк 1

Размышления над притчей о слоне

(Теоретические подходы к исследованию проблем национализма и этничности)

 

Существует огромное количество концепций национализма и этничности. Национализм рассматривается то как идеология, то как политическая доктрина, то как переживание, чувство. В одной из своих статей посвященных проблеме изучения национализма Э. Кисс вспоминает образное сравнение “с тем знаменитым описанием слона, которое было сделано группой слепых, каждый из которых дотрагивался до различных частей тела этого животного.”[1] Соответственно, нация рассматривается то как идеологема, то как факт политической реальности, то как общность, обладающая рядом определенных характеристик, то как общность, скрепленная единым чувством и самосознанием, то как население того или иного государства, то как просто фантом. На этничность смотрят то как на способ политического манипулирования с целью захватить или усилить свое влияние, то как на врожденное чувство принадлежности к определенной группе, то как на психологически комфортную идентичность. Исследования этничности иногда определяются как исследования национальных меньшинств и проблем мигрантов, иногда как исследование любых этнических проблем. Прилагательное “этнический” может обозначать “относящийся к этносу”, а может — “проживающий в инокультурной среде”. Под понятие “этнос” подводится то лингвистическое, то биологическое, то культурное, то политическое основание.

И тем не менее, нельзя не признать, что в подавляющем количестве трудов по проблеме национализма, даже если теории выглядят взаимоисключающими, содержится здравое зерно — вот в чем подтверждение истории про слепых и слона; ни одно исследование не может быть просто отвергнуто. “Виноват” в этом сам изучаемый феномен, что наиболее ярко выразил Б.Андерсон в своем рассуждении о трех противоречиях национализма. Парадоксы состоят в следующем. С точки зрения историка, нации - понятие относящееся к современности - с точки зрения националистов, нации имеют древнее происхождение. Формально нация как социокультурное понятие всеобще (в современном обществе любой человек может “иметь” национальную принадлежность, подобно тому, как он имеет пол) —  при этом проявления национального всегда уникальны. Национализм имеет огромную политическую силу, при этом он крайне скуден и непоследователен с философской точки зрения. Если внимательно вчитаться в “список парадоксов”, то нельзя не заметить, что все они имеют как бы общий знаменатель: друг другу противопоставляются идеальная система национализма и культурная система, возникшая под воздействием идеологии национализма. Отсюда и отсутствие хотя бы минимально общепринятой не то что бы теории, а хотя бы феноменологического описания национализма. Единственное общее место — национализм зародился не ранее XVIII или в крайнем случае, XVII века.

А потому мы полагаем, необходимо последовательно ответить на два вопроса (сумев их разграничить): что представляет собой национализм как идеологическая система, и чем он является по отношению к культурной (или этнокультурной) общности которая воспринимает его в качестве своей идеологии? А уже это в свою очередь, поможет объяснить столь значительное разнообразие интерпретаций понятия “национализм”.

В одних исследованиях “национализм” выступает как явление, связанное с этничностью, в других эти понятия резко разводятся. Э. Хобсбаум полагает, что “национализм — это политическая программа и, с точки зрения истории, относительно новое явление. В соответствии с этой концепцией, группы, понимающие себя как “нации”, имеют права создавать территориальные государства того типа, которые сформировались после Французской революции.”[2] Этничность же, с его точки зрения, всего лишь “позволяет дать четкое выражение групповой идентичности, внушить всем членам группы (“нам”) чувство сплоченности, подчеркивая их отличие от “других””[3]. Э. Смит[4], другой из крупнейших теоретиков национализма говорит об “этнических корнях национализма”, подразумевая, что этничность формирует благоприятную почву для усвоения народом националистической идеологии, но толчок к зарождению национализма дают другие факторы.

Как отмечает Энтони Смит, мифы, которые лежат в основании национализма, у разных народов повторяются. Это не только вера в общих прародителей, но и, что особенно важно, вера в существовавший когда-то для этого народа “золотой век”, потом период упадка, потеря территории или ее части, миграция и тому подобные беды, а также уверенность в будущем возрождении. Ниже я покажу, что не у всех народов националистическая идеология строится точно на такой схеме (хотя даже моего скудного опыта непосредственного исследования национализма достаточно, чтобы сказать, что есть народы, которые именно эту мифологическую схему буквально воспроизводят), но идею национализма эта схема вполне отражает и примем ее за основу наших рассуждений. Более того, попытаемся совместить две как будто бы несовместимые концепции национализма — Хобсбаума и Смита — и описать национализм как политическую программу, содержащую в себе указанные Смитом черты политической мифологии, то есть как программу-мифологему.

Существует большое многообразие в точках зрения на проблему зарождения национализма. Б.Андерсон[5] полагает, что национализм возник благодаря широкому распространению печати, в результате чего оказалось, что мысли и чувства людей стали синхронны, похожи друг на друга, стало возможным появление общности людей, которые друг друга не знают даже понаслышке, но, тем не менее воспринимают происходящие события сходным образом. Э. Смит описывает сложную систему превращения этнических общностей в современные нации, где имеет значение и форма государственной или племенной лояльности, и способ религиозной организации, и направленная деятельность национальной (или националистической) интеллигенции, и демографическими процессами. Геллнер[6] связывает происхождение национализма с индустриальной революцией.

И если все эти концепции находят значительное количество оппонентов, в том числе, находится немало авторов, которые оспаривают и тесную связь между национализмом и индустриализацией, то вывод, который обычно делают из последнего тезиса — существование по меньшей мере двух типов национализма — не оспаривает никто. В крайнем случае, чтобы не обострять проблему, предпочитают говорить о множественности типов национализма. Поэтому мы обратимся к классической схеме двух типов, которая в свое время была предложена Хансом Коном[7].

Национализм как политический проект. По мнению Кона “на Западе национализм имел с самого начала политическую мотивацию и был тесно связан с концепцией индивидуальной свободы. Он был ответом на проблемы, возникшие в процессе строительства нации и обретения ее суверенитета, то есть в борьбе с монархическим принципом легитимности... Такой национализм концентрировался на текущей политической борьбе и весьма мало был обращен в прошлое, то есть был ориентирован на достижение практических, рационально положенных целей. Нация понималась как объединение граждан, как воля индивидов, реализуемая через общественный договор. Национализм периферии возникает как протест против существующих государственной формы, а импульсом для него служит культурное влияние Запада, стремление к имитации форм жизни передовых стран. В национализме периферии очень сильный акцент делается на прошлом, которое подвергается инструментальной интерпретации. Образ “идеального” отечества как отдаленной цели, концентрированность на идеализированных образах прошлого и будущего — эти ключевые элементы не связаны напрямую с решением практических политических и экономических задач, нагружены заметно более высокой эмоциональностью. Нация в этом случае понимается как сообщество, построенное на неформализуемых, не оформленных в правовом отношении концепциях традиционной культуры, расовой, этнической общности. Акцент делался на различиях и самодостаточности нации.”[8]

Собственно, если говорить объективно, под понятие Запад в такого рода рассуждениях попадет только одна страна — Франция. В качестве классического примера называют также и Англию, но, по нашему мнению, он в данную схему не вписывается, более того, он не вполне, но все-таки похож на тот тип национализма, который Кон описал как “восточный”.

Поэтому мы взяли бы на себя смелость предположить, что современный национализм как идеологическая и политическая модель были изобретены (по всей вероятности во Франции конца XVIII века) — точно так же, как была изобретена и, пусть не сразу, но со временем, опробована на практике идеологическая и политическая модель социализма. И как социализм пытались и еще пытаются опробовать все снова и снова, так снова и снова в ходу оказывается модель национализма. Со временем она трансформировалась, от “западной” модели перешла к “восточной”. У какого западного народа в настоящий момент сохранилась “западная” модель? А если так — почему?

В этой связи несомненный интерес представляют рассуждения о французской и немецкой модели национализма П. Серно. “Французская нация представляет собой политический проект (projet politique). Немецкая нация, наоборот, появилась сначала в трудах интеллектуалов-романтиков как вечный дар, основанный на общности языка и культуры. Для этих последних язык был сущностью нации, тогда как для французских революционеров он был средством достижения национального единства. Таким образом мы можем в общих чертах противопоставить два определения слова “нация”, существовавшие в XIX веке. Во Франции под влиянием якобинской идеологии суверенный народ провозглашает существование единой и неделимой нации. Это государство, то есть политическая сущность, которая порождает нацию. По немецкой романтической концепции нация, напротив, предшествует государству. “Volk” (это следовало бы перевести как этническая группа) представляет собой природной единство, основанное на общности языка и культуры. В соответствии с немецкой концепцией сначала был язык и культура, тогда как во французской концепции язык — лишь средство политической унификации. Немецкая идея “культуры” связана с традиционными культурными обычаями, прежде всего деревенскими, тогда как французская идея “цивилизации” скорее связана с городскими “буржуазными” ценностями, которые должны распространяться на всю национальную территорию в ущерб сельской культуре (местным диалектам, традиционному образу жизни и т.п.). Немецкая романтическая идея нации — это органическая система, в которой язык как носитель национальной культуры неразрывно связан с народом.”[9]

Это рассуждение кажется очень правдоподобным (так именно и было с истории), но вместе с тем оно ничего не объясняет. Если “проектом”, “искусственным изобретением”, “идеологией” была “французская” модель, то почему по всему свету, причем в один не очень большой промежуток времени, стала распространяться “немецкая”, очевидно органично выросшая из немецкой культуры? А если добавить, что и современный французский национализм во “французскую” модель не укладывается, а больше похож на “немецкую” модель, то картина и вовсе получается запутанной.

Остается допустить следующее: во Франции национализм возник как социальный проект, то есть возникла сама мысль о возможности национализма как проекта. А содержание проекта было со временем, в процессе развития идей, скорректировано. В других странах национализм также осуществлялся как своего рода “политический проект”, но в основании этого “проекта” лежали элементы заимствованные из немецкой системы. Так и возникла “восточная” модель национализма. В противном случае идеология национализма не могла бы реализоваться ни в одной другой стране, кроме Франции (где были совершенно особые предпосылки) и не стала бы одной из наиболее значимых идеологических систем в мире.

Таким образом, мы получаем идеологическую конструкцию, имеющую мифологическое основание, которая якобы органичным образом возникает внутри культурной системы. Но если согласиться, что “мифология” выросла органичным образом в рамках одной конкретной культуры — немецкой, а идея формирования нации как осуществление политического проекта возникла во французской, что компоненты французской идеологии национализма были заменены на немецкую национальную мифологию, то мы имеем дело с политическим проектом сознательно основанном на мифологеме и сконструированном искусственно.

Разные лики этничности. Попытаемся подойти к нашей теме с точки зрения другого понятия, для многих исследователей близкого к понятию национализм — “этничности” и рассмотреть наиболее важные и спорные моменты ведущих подходов к проблеме этничности:

1) Насколько тесно происхождение этничности можно увязывать в оппозициональными процессами в обществе? Являются ли проявления этничности связанными с борьбой за влияние и привилегии в обществе? Является ли рост этничности ответом на попытки ассимиляции или притеснения этнических групп? (Термин “оппозициональный подход” ввел в научный оборот Э.Спейсер, но почти все современные исследования этничности с большей или меньшей степенью натяжки могут, как мне кажется, рассматриваться как приверженцы данного подхода).

2) Следует ли понимать этничность как существенную (примордиальную) характеристику или как инструментальную, такую, которой индивид может манипулировать в зависимости от своей выгоды (понимаемой в сколь угодно широком смысле)? (Примордиалистский подход к этничности мы встречаем в работах П. ван ден Берге, К Гирца, отчасти у Ф. Барта, в последних работах — у Д. Мойнихана. Инструменталистский подход — у А. Коэна, А. Эпштеина, Н. Глайзера, М. Бэнкса, Д. Хоровитца, Э. Смита, М. Бэнтона, М. Фишера и др.) Или возможен синтез этих двух подходов (Н. Онаф, П. Вергер, Т. Глакмен)?

3) Является ли этничность индивидуальной или групповой характеристикой, точнее сказать — кто носитель этничности: индивид (А. Ройс, К. Ларсон, М. Андерсон) или группа (Г. Исаакса, Р.Джексона, А.Коен и др.)?

4) При определении этничности следует ли делать акцент на наличии общего культурного основания (Г. Де Воз, С. Энлоу, Э. Спейсер), на поведенческих характеристиках индивида (У. Фриман, Ж. Деверё, Г. Де Воз) или на самоприписывании (Л. Романусси-Росс, Ф. Барт)?

5) Что такое этническая граница? Возможно ли описать ее, основываясь на каком-либо из перечисленных в предыдущем пункте факторов или даже их совокупности (Ф. Барт), или следует предположить, что этническая граница в значительной мере определяется механизмами функционирования этноса и неразличима для внешнего наблюдателя (С. Леви)?

Перечисленных вопросов мы коснемся в процессе нашего рассуждения, но прежде всего немного подробнее рассмотрим три ведущие подхода к исследованию этничности: примордиализм, инструментализм конструктивизм.

Конструктивисты искали прежде всего причины, порождающие этничность и делающие ее столь значимым социальным фактором. С их точки зрения, этничность является новой социальной конструкцией и не имеет культурных корней. Те культурные черты, которые она использует в качестве этнических символов, не имеют органического происхождения, они как бы выхватываются из культуры и являются не более, чем знаками групповой солидарности. Речь идет об искусственном политизированном образовании.

С точки зрения примордиалистов, этничность, напротив, является органичным образованием, совершенно не обязательно идеологизированным и нацеленным на получение тех или иных выгод. Это — присущее человеку ощущение себя в качестве члена того или иного этноса и носителя той или иной культуры. Как выразился Ч. Кейс, примордиальные корни этничности “берут начало в интерпретации своего происхождения в контексте культуры.”[10]

Конструктивизм предполагает, что каждый человек имеет ту или иную этническую предрасположенность, которая может никак не выражаться во вне (“дремать”), а может, напротив, активизироваться, “пробудиться.”

Аналогичные подходы мы можем найти и в исследованиях проблемы национализма. Геллнер, с этой точки зрения, типичный инструменталист, Смит — конструктивист, примордиалисты — Дж. Фишман, М. Барре.

Разница в данном случае состоит в том, что национализм охватывает крупные общности, проживающие как правило компактно, а термин “этническая группа”, с которым во многих случаях и связывается понятие этничности, относится к группе представителей того или иного этноса, проживающих в иноэтническом окружении, и все, что мы говорили выше о национализме может быть отнесено к этничности как к идеологии, так и к организации. Под этим углом зрения к “этничности” подходит инструменталистский подход.

Но точно так же, как описание модели или даже элементов практики национализма нам мало что скажет о существенных особенностях данной нации, или лучше скажем, этноса (вспомним один их парадоксов национализма, приведенных Б.Андерсоном — Формальная всеобщность национальности как социокультурного понятия — Реальная особенность конкретных проявлений этой национальности), точно также, инструменталистское описание этнической группы очень мало скажет нам о действительных культурных особенностях этой группы.

Почему спор между представителями трех ведущих подходов длится уже много лет без шансов на победу или хотя бы преобладания одного из них, почему представители одного лагеря вдруг переходят в другой? Известный инструменталист Д.Мойнихен, один из составителей ставшего почти классическим сборника по проблемам этничности, выдержанного почти целиком в инструменталистском ключе[11], внезапно в своей новой работе начинает склоняться к примордиализму.[12]

Проблема состоит в том, что многие из этнических групп с равным успехом можно описать, отталкиваясь от любого из трех подходов. Возьмем для иллюстрации вышедший совсем недавно сборник об этнических общинах Санкт-Петербурга.[13] И название сборника - “Конструирование этничности”, и вводная статья, и вводные абзацы к каждой из конкретных статей говорят о том, что авторы склоняются к инструменталистской концепции. На практике, однако, получается не совсем так. Сборник начинается статьей о татарах в Петербурге. Если пропустить теоретические рассуждения автора (О. Карпенко), то по содержательной части статьи можно было бы предположить, что автор находится где-то между примордиалистским и конструктивистским подходами. Этничность у всех респондентов автора как бы предзадана, вопрос только в формах ее проявления и обстоятельствах, послуживших ее “пробуждению”. Все, вплоть до внешности, “работает на этничность”. Но те, кто полагает, что большинство татар отличается от русских внешне — просто мало в своей жизни видели татар.

А вот для сравнения статья об армянской идентичности из того же сборника (авторы — О.Бредникова, Е. Чикадзе). Казалось бы армяне как национальность очень выражены (в том числе и внешним обликом), но автор показывает, что кроме мигрантов первого  поколения, попавших в Петербург уже взрослыми, национальная идентичность размыта, дети из смешенных браков чаще считают себя русскими, дети мигрантов предшествующих поколений обычно относят себя к русской культуре, а бывает, считают себя за русских. Национальная идентификация идет у них с огромным трудом и за исключением лидеров формальной общины, то есть “профессиональных армян”, практически никогда не приводит к полной идентификации, останавливается посередине, когда одновременно ощущается связь и с русской культурой, и с армянской.

Поскольку я сама несколько лет была связана с армянской общиной, добавлю к рассуждениям авторов упомянутой выше статьи свои собственные наблюдения. В наиболее критические годы Карабахской войны неформальный костяк армянской общины в Петербурге (а формальный в этот период был очень слаб) составили русскоязычные армяне и выходцы из смешанных семей, то есть те, которые еще незадолго до этого считали себя русскими и если бы не трагедия на “исторической родине” и в дальнейшем к армянам отношения почти бы не имели, подавляющее число из них после окончания войны вновь ушло “в русские”. И даже с  относительно недавними мигрантами дело обстоит не так просто: среди них есть и те, которые охотно принимают русскую идентичность и уж во всяком случае чувствуют себя связанными с русской культурой (а как может быть иначе, если к последним относится и значительная часть ереванской интеллигенции?). В самые же последние годы вопрос идентификации был просто насильственно навязан внешним окружением, поскольку армяне были отнесены к “лицам кавказской национальности” с вытекающими последствиями.

При желании все эти факты с поразительной легкостью укладываются в инструменталистскую схему. Но это только в том случае, если не интересоваться тем, кто были те люди, которые оказались неформальными лидерами общины в критический период и что их к этому толкнуло. Ответ на этот вопрос не укладывается ни в один из трех классических подходов. Их связала не столько этничность как таковая, сколько война, не столько эйфория “этнической мобилизации”, сколько депрессия и ощущение безвыходности. Они все в этот период имели личную связь с Арменией и тонко ощущали происходящее там. Их объединяла не национальность как таковая, а наличие пережитого важного культурного опыта, который у них у всех приблизительно совпадал. И они выработали специфическую манеру поведения членов общины, если угодно, собственную символику и собственный код, зачастую другим членам общины не вполне понятный. Для них не была особенно значима национальная культуры, тем более в ее этнографическом аспекте, не значим был и язык — говорили по-русски, но целью их было служить не локальным интересам этнической группы, а интересам Армении. В своем роде они были большими националистами, чем “профессиональные армяне”, хотя в отличии от “профессиональных армян” никогда не были настроены антирусски, и они опять “стали русскими”, когда кризис миновал. После этого община приняла форму более традиционную для иноэтнических общин и к анализу ее жизнедеятельности опять стало возможным применять любой из трех перечисленных выше подходов. Стало возможным смотреть на нее даже сквозь призму “оппозиционализма”.

Но этот короткий момент кризиса показал, что ни один из перечисленных подходов не в состоянии объяснить функционирование этнической общины. Этнос действует как налаженный организм и под “этническую мобилизацию” в наиболее сильной степени попадают не всегда те, от кого этого следовало бы ожидать судя по формальным критериям, а те, кто по своим ценностным установкам и личностному опыту способен играть в судьбе этноса определенную функциональную роль и уметь вести себя в соответствии с этой ролью, пусть даже импровизируя. “Ассимиляция” и “диссимиляция” оказываются тогда обратимыми процессами, связанными с функционированием этнической культуры. Причем поведенческий момент оказывается самым важным, но не в смысле традиционного поведения, а в смысле способности уловить, какое поведение требуется для успешного функционирования этноса в данный момент. Остаются вопросы: каким образом люди, давно отошедшие от этнической жизни, так быстро выработали новую армянскую символику (кстати отличавшуюся от той, которая была распространена в Армении), связанную с партизанским движением в Турецкой Армении конца XIX века, на время вытеснив традиционную, связанную с древней армянской историей и пережитым Геноцидом? Как они так молниеносно выбрали наиболее адекватную линию поведения, связанную с сегодняшними общеэтническими интересами? И, наконец, почему, когда их роль была сыграна, не стали дальше “эксплуатировать” свою этничность, не перешли в “профессиональные армяне”, а просто перестали интересоваться жизнью общины?

Этот взгляд на проблему требует пересмотра не только понятия “этничность”, но и понятия “нация”.

Существует ли нация? Определений нации существует немало. Все они делятся на три класса: в первом случае выделяются некие объективные признаки нации, во втором за основу принимается самосознание, в третьем понятие “нация” синонимично понятию “государство”.

Существует еще одна возможность определения нации, а именно — в качестве продукта национальной идеологии. Так, К. Вердери понимает нацию как символ (или миф?), использование которого само творит реальность. “Национализм предстает в этой трактовке как оболочка для различных психологических и идеологических конструкций, которые облекаются в эту оболочку постольку, поскольку она оказывается самым эффективным средством их адаптации для массового сознания.”[14]

Если так, то получается, что нации субстанционально не существует, ее нет в том смысле, в каком есть реальные сообщества — семья, государство, и на выбор — этнос, как носитель определенной культурных комплексов или культура, понимаемая в антропологическом значении этого слова. Нация тогда “воображаемая общность”, но не как у Б. Андерсона, в значении, что члены ее не знакомы друг с другом и могут иметь в своем сознании лишь ее идеальный образ. Она тогда просто-напросто выдуманная общность. “Воображаемой общностью” легче назвать государства, где также граждане друг с другом не знакомы, а функционирование государственной машины могут наблюдать только фрагментарно.

Но можно попытаться сформулировать и другой вариант: нация — это сформировавшаяся под влиянием идеологии национализма форма существования культуры (я обычно употребляю в этом случае выражение “этническая культура”, но поскольку в данной работе акцент делается на других значениях термина “этнический”, то чтобы не вносить путаницы я буду употреблять просто термин культура, но всегда с этого момента и далее в узком антропологическом значении). Это же определение может быть перенесено и на этничность. Поскольку парадигма “нация” идеологически уже задана, а культура — структура очень сложная, определяющая характер взаимодействия своих членов и их подгрупп, то легко объяснить неразбериху в определениях этнической группы и связанного с ней понятия этничности. Разгадка состоит в том, что таких механизмов несколько. Они связаны и с заданным в культуре “образом мы”, и с характером взаимодействия инокультурной группы со своим внешним окружением, которое порой действительно определяется борьбой за влияние, а порой совместимостью или несовместимостью культурных парадигм живущих рядом народов. Не тех которые обычно принято перечислять, как религия, история, обычаи и традиции, а тех, которые относятся к культурно-детерминированным способам и алгоритмам действия. В этом случае, легко предположить, при ситуативной несовместимости ощущение инаковости (или этничности, коль скоро она как идеологическая конструкция уже пущена в широкий оборот) будет острым и проявления этой культурной инаковости или этничности будут выглядеть как присущие от природы, примордиальные. Если же культурно-психологической несовместимости нет, то осознание этничности будет происходить с трудом и только в случае наличия дополнительных факторов — экономических, социальных, идеологических (в том числе и использовании идеологии этничности как варианта идеологии национализма). Но зато, когда в культуре возникает необходимость в формировании из диаспоры группы, которая в тех процессах, которые претерпевает данная культура, будет играть определенную функциональную роль, то эта группа сформируется, пусть даже в нарушение всех известных законов формирования этнической групп. И эта группа будет именно такой, которая в данный момент требуется для функционирования данной культуры.[15]

Получается, что диаспора, проживающая в инокультурном окружении и играющая определенную роль как в этом последнем, так и в своем материнском этносе, которая порой может почти ассимилироваться со своим окружением, а порой формироваться в почти закрытую систему, это понятие слабо коррелирующее с тем, что обычно понимают в современной науке под этнической группой, то есть группой, связанной этничностью. Этничность - это определенная идеологема, предполагающая оппозициональные отношения. Это своего рода слепок с идеологемы национализма. Получив широкое за последние десятилетия широкое хождение, став модной, этничность как идеологема влияет на функционирование диаспор и, в этом смысле, может так же, как и национализм рассматриваться как культурно-политический проект.

Однако понятие культурно-политического проекта может быть применимо и к социокультурному окружению диаспоры, предопределяя ее взгляд на это окружение, ее связи с ним и тем самым ее взгляд на себя саму. Сложные внутрикультурные процессы, происходящие с тем или иным народом, вписанным во внутрикультурную среду, могут нарушить реализацию проекта, но проект задает определенную перспективу видения общества. Коль скоро та или иная культура адаптировалась к проекту, то нужны очень глубокие потрясения для того, чтобы люди начали воспринимать реальность иначе, чем это было предопределено проектом. Таким проектом было в Советском Союзе была идеологема дружбы народов и идеологема советского человека как наднациональной характеристики. Но только для русского народа, пережившего острый культурно-государственный кризис эти «проективные» понятия перестали быть актуальными, для представителей же диаспор, живущих среди русских, даже распад Советского Союза оказался недостаточно сильным потрясением для того, чтобы изменить их взгляд на общество, в котором они проживают.

Каковы истоки этого культурно-политического проекта? Почему он не предполагал полной ассимиляции? В его основании лежит идеологема интернационализма. А для ее осуществления должны иметься в наличии нации, не говоря уже о том, что развитое общество с точки зрения советских идеологов непременно состоит из наций. Таким образом проект оказывался как бы направленным к воплощению двух противоположных целей. С одной стороны национальное сознание целенаправленно пробуждалось, а в отношении ряда народов можно сказать, что оно формировалось. Ведь каждое племя, стоявшее в начале двадцатого века далеко от цивилизации с ее модой на национализм, обязано было в советском обществе осознавать себя нацией. Народности имевшие слабое самосознание и раздробленные, должны были осознать свое единство и целостность. С другой стороны как только национальное самосознание становилось более или менее отчетливым, оно подлежало репрессии как «мелкобуржуазный национализм». Так что одной рукой советская власть нации создавала. Другой рукой оно их подавляло. Национальное самосознание не должно было кореллировать с национализмом в обычном смысле, не просто с агрессивным национализмом, что естественно не допускалось ни в какой мере, а с национализмом хоть в какой-то мере соотносящимся с ним проектом национализма, который мы рассмотрели в предисловии и который к началу ХХ века распространился почти по всему миру, национализме, связанном с мифом о «золотом веке» в прошлом народа и «золотом веке в будущем». Любые ростки такого рода национального самосознания безжалостно подавлялись. «Золотой век» в будущем мог относиться только к советскому народу в целом. Но при этом советский народ должен был представлять из себя идеал интернационализма, то есть не становиться единой нацией, а оставаться совокупностью наций.

Отсюда такое внимание к межнациональным отношением и культ «дружбы народов». Эта идеологема была в Советском Союзе ключевой. Вряд ли можно полагать, что этот проект был вполне реализован повсеместно по всему Советскому Союзу (хотя в большей или меньшей степени он реализован был). Вполне он был реализован в советских мегаполисах, которые за редчайшим исключением все искусственно создавались как интернациональные. И именно представители этнических общин в мегополисах являлись его основными носителями.

Вернемся к этой теме, равно как и к теме этничности, после того, как рассмотрим результаты, полученные в ходе проведенных нами интервью.

 

Об интервью скажем несколько слов. Это глубинные интервью, проведенные при поддержке фонда Дж. и К. Макартуров. Они проводились в Санкт-Петербурге. Было опрошено по 15 человек членов каждой из иноэтнических диаспор (армяне, грузины, дагестанцы, немцы, татары, украинцы, финны) и 90 русских. Выбирались, по возможности, наиболее средние представители разных народов. Среди опрошенных нет представителей так называемой национальной интеллигенции – чем, вероятно, вызваны неожиданные результаты исследования. Интервью было трудным, поэтому образовательный уровень опрошенных несколько выше, чем я хотела. Тем не менее, количество респондентов с высшим образованием было меньше числа респондентов со средним образованием.

 

Материалы для размышления: что такое дружба народов?

 

Начну главу с обширного цитирования воспоминаний респондентов о предперестроечных годах, их ответов на вопросы о сути и структуре межнациональных отношений тех лет, ключевых для этих отношений, понятиях. Объединять воспоминания буду по национальному признаку. Конечно, я не могу привести ответы целиком и процитировать всех респондентов - ни в этой главе, ни далее. Иначе каждый раздел, а часто и подразделы по своему объему потянули на целую книгу. В тех случаях, где мнения респондентов делятся, я привожу равные доли тех и других мнений. Но в данном случае все ответы однотипны и не моя вина, что о прошлом люди говорят как о потерянном рае. Все ответы однотипны - более или менее -, но в каждом своя изюминка, что-то свое неповторимо личное, то, что казалось, воспринималось как штампы, лозунги советских времен - обрастает плотью и кровью и действительно переживалось и переживается людьми разных национальностей, как реальный  факт реальной жизни, их собственной жизни.

 

Армяне.

 

«Каковы преимущества многонационального государства и каковы его недостатки? Ой, я не знаю, каковы его недостатки, мне кажется, что одно только преимущество. Это все равно, что сварить говядину  - можно просто говяжий бульон, но куда вкуснее съесть борщ.» Было ли понятие «советский человек» реальным? Оно было и есть, оно до сих пор существует. А что вы думаете, все сразу россиянами станут? Вот посмотрите, Советский Союз - это так много национальностей, и таких разных. Кажется, честь, мораль разные, и ассоциации с этими словами разные, и несмотря на это, мы все равно друг друга понимали, очень даже хорошо. Мне не составило особого труда из Азербайджана переехать в Россию. Потому что какой-то моральный кодекс советского человека у нас все равно существует. Что значит быть «советским человеком»? Я представляю, как маленькому ребенку сказать, что такое «советский человек». Потому что это немного сказочное состояние. У нас удивительно прививалось понятие добра,  у нас особое восприятие понятия добра и долга человека. Это первое. Второе,  в нас с детства воспитывалось понятие обязанностей больше, чем прав. Мы всегда считали, что мы обязаны трудиться, быть добрыми, сделать бабушке, сделать дедушке, сделать маме, сделать ребенку, то есть отдать себя государству. Но никогда не думали, а вот кто подумает обо мне лично. Тот же вот ребенок, та же бабушка, или еще кто-то. Это как бы закладывалось в подсознание, это однозначно, и это то, что не могут за границей понять. И на самом деле это то, что объединяет и армянина, и азербайджанца, и еврея. И это русское. Вот говорят, что еврей, когда уезжает, его называют все русским, а я совершенно с этим согласна, я думаю, что он  действительно русский, он просто этого не понимает. Вот это тот моральный кодекс, который закладывался в советского человека. Это то, что заставляет нашего солдата, зная, что он умрет, уехать все равно в Косово. Даже этих мальчиков, потому, что этих мальчиков еще воспитывают женщины, которые воспитывались при Советском Союзе, и они не могут заставить этого ребенка думать другое. И я думаю, что в моих детях еще будет то же. У нас был какой-то большой папа, который должен был за нас думать, а мы должны были работать на этого большого папу. А большой папа – это было большое одно государство. Вот и все. Я думаю, что это и был Советский Союз, и не так уж много было в нем плохого, как у нас сейчас говорят. Может быть им на Западе стоит у нас немножечко поучиться. Было ли понятие «дружба  народов» реальной? Безусловно. Армянское землетрясение... Разве тогда не проявилась дружба народов? Как раз седьмого декабря я приехала в Москву, узнала о землетрясении и совершенно растерянная прихожу в постпредство. И я видела людей, которые таскали из дома все свое. Я видела, как люди приносили кто ящик яблок, какие-то бизнесмены принести ящик яблок, кто-то приносил какие-то вещи. Вы понимаете? Русские женщины хотели взять армянских детей. Это не дружба народов, вы считаете? Понимаете, на самом деле, плакали все вместе. И я до сих пор радуюсь, когда, например, киевляне выигрывают, и мне странно, когда я у славян вижу такую ненависть друг к другу. Хотя это больше исходит от украинцев, от русских я этого не вижу. Это все равно все наше. Потому, что мы воспитаны все одинаково. А мусульманство, которое половина России? Мы понимаем друг друга, это только так кажется, что не понимаем, на самом деле мы друг друга прекрасно понимаем. Есть все равно точки соприкосновения, несмотря на разные моральные кодексы.» (жен., 35 лет, обр. высшее).

 «Каждая нация несет в себе много хорошего, и ее слиянии с другими дает положительный эффект — общий язык. Было ли понятие «советский человек» реальным? Да, было. Что означало быть “советским человеком”? Ощущать себя в этой стране с этим мировоззрением. Было ли понятие “дружба народов” реальным и в чем оно выражалось? Дружба была реальной. Наши отцы были фронтовиками. Мы ощущали себя советскими людьми во всех сферах жизни. Национальных проблем с русскими не было. Объяснить суть межнациональных отношений 70-80-х годов трудно, потому что они нас не интересовали. Мы мирно сосуществовали, был общий язык. Этих самых межнациональных отношений просто не было. Считаю, что должны быть многонациональные государства. Надо было сохранить Союз» (муж., 41 год, обр. высшее).

«В Баку, где мы жили, было много национальностей, но деления не было нигде, ни в каких сферах. Считаю, что неравенства между народами не было. Как и не было никаких запретных тем. Мы жили так дружно, что наши обряды и традиции так переплелись с другими народами и все перемешалось... Я себя чувствовала гражданином Советского Союза. Конечно, я бы хотела, чтобы прежние отношения сохранились» (жен., 74 года, обр. высшее).

«Ни в каких сферах жизни ограничений по сравнению с русскими не было. Национальные проблемы мы никогда не обсуждали. Традиции, обычаи не знаем и потому не соблюдали. Живя и работая с русскими, я об армянах ничего плохого не слышала. У многонационального государства были одни преимущества, недостатков не знаю. Советское общество в национальном отношении представляю так: например, наш двор был многонациональным. И в нем дети были более развитые, чем в чисто армянских дворах. Считаю, что это происходило благодаря общению прежде всего с русскими, как с наиболее грамотной нацией. Я себя чувствовала советским человеком, училась в русской школе» (жен., 54 года, обр. высшее).

«Советский человек было реальным понятием. Я была советским человеком. Общалась со всеми, в том числе и с русскими, не замечая национальности. В многонациональном государстве, каковым являлся СССР, недостатков было мало» (жен., 58 лет, обр. высшее).

«Я считаю, что лет пятнадцать назад никаких трудностей между представителями разных национальностей практически не было. За исключением может быть каких-то отдельных случаев. Там, скорее всего, отсутствие взаимопонимания не по признаку национальному, а по каким-то чисто человеческим факторам. Мы могли по настоящему дружить, и до сих пор, кстати говоря, дружим. Я по своему внешнему облику, не только по внутреннему содержанию в жизни человек интернациональный, поэтому в какую бы республику не приезжала - везде я была своя. В Молдавии - молдаванкой, на Украине - украинкой, в Грузии - грузинкой, а в Баку, обычно - еврейкой. Мне было абсолютно все равно за кого меня принимают, я со всем соглашалась безропотно» (жен., 47 лет, обр. высшее).

«До сумгаитской трагедии, то есть до февраля 1988 года, я себя ощущала четко советским человеком, просто советским человеком, а в большей степени русским человеком, потому что росла в русской семье, разговаривала только на русском языке и думала на нем тоже. Да, хотела бы, чтобы отношения между представителями разных народов сохранились до сих пор, но в нынешней ситуации это уже не возможно. Я считаю, в понятии «советский человек» есть свои минусы. Минусы в том, что став просто советскими людьми мы ничего не стали знать, и вообще не хотели по-моему ничего знать об истории своего народа. Идеальная модель многонационального государства - это абсолютная монархия и больше ничего. Я считаю, что Россию больше ничего не спасет, а демократия просто противопоказана. Потому что демократией русские пользоваться не умеют, поскольку в русском характере есть такая тенденция - все через край. Если тоталитаризм, то через край, если демократия, то уже все позволено и уже концов не найти, кто за что отвечает. Многонациональное государство идеальное было при царе-батюшке и кому оно мешало до семнадцатого года не понятно совершенно, кроме Владимира Ильича и компании» (жен., 40 лет, обр. высшее).

«Я считаю, была дружба народов, у нас в Армении в частности. Конечно, детишки могли друг друга подразнивать, конечно, могли говорить – вот этот курд, по национальности, вот этот русский, но при этом как-то особенно не уважать при этом человека, или ставить в неравное положение - этого не могли и не делали. В Санкт-Петербурге я учился в институте, общался с людьми в институте, и меня считали своим. Я, армянин, смог учиться наравне со всеми и даже получить красные дипломы. Никакой дискриминации не было. А оказавшись в России, я еще более утвердился в том, что скорее я все-таки русский человек, чем армянин.» (муж., 32 года, обр. высшее).

«Преимущества многонационального государства? Я считаю преимуществом то, что люди могут жить разных национальностей, и вообще вопроса не возникает. Недостатки? Ну, недостатков я не знаю. Какие могут быть недостатки? Было ли понятие «советский человек» реальным? Да. В первую очередь советский человек, потом армянин или азербайджанец (я из Карабаха). Я чувствовал себя обыкновенным человеком, без национальных признаков. Быть советским человеком означало быть в первую очередь гражданином Советского Союза, а потом представителем какой-то республики. Я, лично, ощущал себя просто советским человеком, а сейчас вообще больше ощущаю себя россиянином, потому, что воспитаны все-таки на Пушкине, Лермонтове. Хотел бы я, чтобы прежние отношения между народами сохранились? Конечно, хотел бы, хотя, это нереально, но думаю будет, все равно будет, потому что это необходимо. Должен ли каждый народ иметь свое государство? Нет, я не считаю, что каждый народ должен иметь свое государство, лучше жить в многонациональном государстве.» (муж., 35 лет, обр. среднее).

 

Украинцы.

 

«Дружба народов была реальной. Советский человек — это единый человек. Очень сожалею, что Союз распался и считаю, что к этому надо вернуться. В результате перестройки русские не изменились, а на Украине это отделение нужно было только верхушке. В результате пострадали простые люди, усилился национализм. Стыдно за Западную Украину, за все, что там произошло. И хочется сказать, что эти события к большой Украине не имеют отношения. Многонациональное государство имело плюсы - это единство, а минусов не было, если не считать сам распад Союза. Идеальной моделью многонационального государства считаю наш СССР.» (жен., 51 год, обр. среднее).

«Советский человек был. У меня было детство, юность, пусть и вызывающий сейчас смех: комсомол, пионерия. Но это была интересная жизнь. Это плюс советского человека.» (жен., 28 лет, обр. среднее).

«Дружба была реальной. Преимущества многонационального государства в том, что экономика не была раздробленной. Советский человек — это было здорово! (Расплакалась и не смогла ничего больше объяснить). Я себя чувствовала советским человеком и хочу, чтобы прежние времена вернулись. Мы получали копейки, но на них можно было жить. Если бы сейчас произошло объединение, дети и внуки сказали бы нам спасибо.» (жен., 49 лет, обр. среднее).

«Многонациональное государство имело одни преимущества. Это как перчатка и варежка — где пальчикам теплее? Развал Союза — очень плохо. Но особенно грустно, что славяне — русские, украинцы, белорусы - не вместе. Дружба народов была реальной. Брат рассказывал о настоящей дружбе в армии. А как чувствовалось искреннее радушие, когда мы отдыхали на Кавказе. Разве что особняком стояла Западная Украина. Чувствовалось, что они чужие люди. Я хотела бы, чтобы прежние отношения, как в Союзе, сохранились.» (жен., 24 года, студентка).

«Скажу о преимущества многонационального государства: приведу в пример веник, который сломать можно, только разобрав по веточкам. А если разобрать на веточки? Советский человек — это было реальное понятие. "Советский — впереди планеты всей". Идеальная модель  — это бывший Союз. Но не в коем случае не США.» (жен., 19 лет, студентка).

«Есть преимущества у многонационального государства? Еще бы! «Советский человек» – это понятие было реальным? И что обозначает быть «советским человеком? Видимо оно было реальным. И до сих пор есть. Я вам приведу пример такой:  я слышал заявление от армян: «Не будь России, кто бы нас в мире знал?»  Вы знаете, был блестящий театр в Грузии, удивительный. Но я сомневаюсь, что есть какие-то грузино-французские словари специально, их не было, все шло через русских. Не будь русского, кто бы знал дагестанца Расула Гамзатова? Ну кто бы его знал? Возможности через русский язык выйти на мировую арену были достаточно значительными. Все равно должен быть какой-то язык доминирующим. Один, на котором понятно всем. Вот из четырехсот языков и диалектов видимо  нужно было обращаться к какому-то одному языку, и брали в основном язык доминирующей нации. По количеству населения русских было больше. Вот этим только и объяснялся фактор. И потом скажем так: так сложилось исторически, что все шло из Москвы или из Ленинграда, уровень потолковый культуры шел из этих мест. Что означало «быть советским человеком”? Советский человек, я так формулирую, это кто-то, имеющий за спиной какие-то корни, допустим национальные, но говорящей и на русском языке. Он может юридически вести дела в суде на своем родном языке, но может воспользоваться и русским. Если потребует, то этот язык ему предоставляют. В обязательном порядке, это юридически гарантировано! Любая жалоба рассматривалась. Каждый человек мог потребовать этого. Да у нас, был зажим по идеологии. Это была страшная промашка, которой воспользовались, и которую, так сказать, гипертрофированно раздули» (муж. 52 года, обр. высшее)

 

Литовцы.

 

«Национальность не имела для меня никакого значения. Какими русские представляли ваш народ в тот период? Многие ездили к нам, им нравилось. У нас было доброжелательно. Думалось, что представляли нас хорошими людьми. Была ли дружба народов? Я думаю, да. Многонациональное государство имело много преимуществ, например, свобода передвижения. А что мне не нравилось? То, что русские в Литве не хотели учить литовский язык. Хотела бы я, чтобы прежнее отношение между представителями разных народов сохранились до сих пор? Да. В каких сферах жизни допустимо широкое общение с русскими, а в каких нет? А можно ли вообще поделить сферы жизни по такому принципу? Нет. Категорически, нет. Были ли трудности во взаимопонимание между представителями разных национальностей? Нет. Могли ли быть проблемы, связанные с национальностью понятны представителю другой национальности? Да. В определенных ситуациях я говорила «мы», то есть мы, советские, Мы и другие народы СССР, русские прежде всего.» (жен., 31 год, обр. среднее).

«Советский человек — был такой образ. И я сформировался в такого. Было ли тогда понятие “дружба народов” реальным? Да, была. Было меньше предубеждений. Я был актером, приезжал в Ленинград со спектаклями, нас прекрасно принимали и я многого не замечал. Может быть, это было искусственное общество. Компромиссов было много, но и лучшего на сегодня нет. Хотел бы я, чтобы прежнее отношение между представителями разных народов сохранились до сих пор? Да, хотел бы. Литва стала самостоятельной, как ей кажется, освободилась от России. Хотя это вопрос: кто от кого освободился? Литва подпала под Америку. Приезжая сейчас, я замечаю, что литовцы стали гораздо хуже, более замкнуты, холодны, циничны и провинциальны. Считаю, что идеальная модель многонационального государства была в России в 80-е годы прошлого столетия. Когда я был в армии, там мы все были «мы», то есть, русские. И это было приятное ощущение» (муж., 35 лет, обр. высшее).

«Россия славилась своей простотой и добротой. Я училась и жила в Ленинграде, мне никогда не говорили: что это ты, литовка сюда приехала. Поэтому считаю, что недостатков у многонационального государства не было. Понятие «дружба народов» было реальным. Возможность общения, свободного пересечения границ, спорт, культура. Я чувствовала себя советским человеком, но последние десять лет все больше ощущаю себя литовкой и, возможно, уеду отсюда. С русскими можно близко общаться во всех сферах, это не вопрос. Предубеждение было у наших отцов, а у нас уже совсем не так. Я думаю, у наших детей, останься Союз, вовсе бы непонимания не было. Русские мне всегда нравились, и я не думаю, что они в чем-то виноваты перед нами. Виноват был строй при Сталине. А жить рядом с русскими вовсе неплохо. Раньше взаимопонимание было со всеми национальностями, но сегодня с людьми южных национальностей категорически стараюсь не общаться. Русские друзья были, есть, и, надеюсь, останутся. Я могу сказать, что непонимание не стало больше. Идеальной модели быть не может. Рая на земле не построишь. Считаю, что СССР был неплохой моделью многонационального государства. В целом люди жили хорошо.» (жен., 35 лет, обр. высшее).

«В 1978 году, когда я приехала в Ленинград и много читала, например, о блокаде, и когда в диспутах я вставляла реплики, мне говорили: "Ну, ты-то литовка, откуда знаешь?" Но все равно назвать это сферой жизни, где национальность имела значение, не могу. По большому счету межнациональные отношения строились хорошо. Между людьми было равенство. Советский человек — это идеология. Я ощущала себя всегда прежде всего литовкой. Мы все равно остались немного советскими. Была ли «дружба народов» реальной и в чем она выражалась - не знаю. Но можно было съездить на спектакли в Таллин, поужинать там и вернуться обратно. Хотела бы я, чтобы прежнее отношение между представителями разных народов сохранились до сих пор? Да, хотела бы. Были ли трудности во взаимопонимание между представителями разных национальностей? Нет. Могли ли они по-настоящему дружить? Да. Да, в определенных ситуациях, особенно за границей, всегда говорю: "мы, русские". А что в этом неестественного?» (жен., 41 год, обр. высшее).

«Мой дедушка был кулаком. И тем не менее, настрой межнациональный был очень хороший. Мой отец, несмотря на то, прекрасно закончил гимназию, поехал учиться в Россию. Он — военный корреспондент. Отношения строились не по национальному признаку, а по чисто человеческим отношениям. Семья моих родителей какое-то время жила в Белоруссии. Там о межнациональных отношениях и не слышали. Считаю, что было равенство между представителями всех народов. С русскими никогда ни в каких сферах жизни ограничений в общении не было. Только на чисто бытовом уровне, что касается исторических вопросов. Но их никто не задает. Зачем? В Литве, когда мы собирались — а у нас много родных —  мы говорили только по-литовски, пели литовские песни. Нет, желания обратить внимание на свою национальность не было. Песни, язык... Это и так было. Конечно, мы думали, что жизнь могла быть лучше, но в сущности нам плохо не было. Сколько я знаю, простые литовцы не считали, что им с русским плохо живется. А нашему поколению вообще повезло, у нас было нормальное детство, пионерское, например. А сейчас детство только у детей состоятельных родителей. Дружба народов была реальной: легко могли передвигаться, могли общаться. Это было общество, в котором люди общались, не задумываясь о национальности: грузин, еврей, татарин — все вместе. Раньше я ощущала себя советским человеком, а сейчас — вынуждена — литовкой, т. к. об этом приходится часто вспоминать, особенно при заполнении всевозможных анкет. Да, я хотела бы, чтобы  прежние отношения сохранились. То, что Союз распался, это очень плохо. Всегда считала, что национальность не имеет никакого значения. Но вот был такой случай. В поезде, в купе гордо назвала себя литовкой. Соседями были мужчины, воевавшие в Афгане. один из них столько негативного сказал про литовцев. Я долго, как могла, защищалась, и наконец, после продолжительной беседы один выскочил из вагона на станции и вернулся с огромным букетом цветов. И поблагодарил меня за то, что я ему объяснила все, как бы сняла с него груз обиды, который он имел на литовский народ.» (жен., 35 лет, обр. высшее).

«Неравенство... Ну я не знаю, я этого не видела, этого неравенства, Даже наоборот еще было и интересней, людям было интересно общаться, потому что я вот ездила, я могла рассказать, я знаю два языка, я знаю песни, общение большое было. Я не помню, чтобы, когда я училась в школе, мне кто-то говорил: «Вот ты литовка, а мы русские» Не было такого. Единственное, что спрашивали, это откуда такое имя, такое необычное, Марите. О национальных отношениях… Да не было их – этих отношений. Было общество. И все. А прежние отношения, как лет пятнадцать назад... Ну это естественно, это по-моему каждый бы хотел, чтобы прежние отношения остались, потому что распри никому не нужны. Широкое общение с русскими? По-моему, общение было всегда нормальным, именно широким, насколько я знаю. В Литве даже тогда кинематографа такого вот не было, там все было российское. Это нормально воспринималось. Трудностей во взаимопонимании не было никаких, конечно. По-настоящему дружить… Ну и сейчас тоже дружат. Национальность вообще не интересовала. У нас вот в институте  разные есть люди и разные национальности, и все и даже как-то не задумываешься, фамилию просто услышишь, там промелькнет что-то в голове, «Ага, вроде бы это что-то вот оттуда»  и только. Иногда, если едешь там куда-то в командировку, то уже спрашиваешь: «А что лучше взять, а что у вас там есть?» и все в принципе. Проблем не было. Абсолютно. Ни в отношениях, ни в дружбе – ничего. Наоборот людям было интересно, как это так и откуда взялась. Очень  редко встречались такие люди, которые начинали сами  провоцировать. Вот кто-то приходит в компанию и начинается. Его просто отторгали из этой компании. Не позволяли ломать то, что уже  было. Я как-то не чувствовала, что я не такая какая-то. Единственно, что в школе когда учишься, на уровне детей школьные дразнилки возникают, но они возникают для всех. Иногда это было обидно, иногда – мимо ушей пропустишь и все, в детстве это запоминается, потом все это прокручиваешь в голове и думаешь «Боже, какая ерунда это все». Дразнили всех, но просто когда действительно очень сильно с кем-нибудь поругаешься, иногда вот проскользнет: «Ах, ты вот такая». Думаешь  «Ага, я его сейчас тоже чем-нибудь подковырну.» Преимущества многонационального государства? Там только были преимущества. А сейчас только недостатки. Сейчас только недостатки. А сейчас сломалось все, все как-то стало с ног на голову. Понятие «советский человек» реальным? Наверно было все-таки. Потому, что ...ну лучше люди жили. У них были какие-то идеалы, стремления. Я ощущала какую-то защищенность, а сейчас ее нет. Абсолютно никакой нет. Я знала, что я реально могу, на что я могу рассчитывать,  а сейчас я вообще не представляю, что будет завтра,  что будет с детьми завтра, что с нами будет завтра. Очень трудно сказать. «Дружба народов» - это реально было? Вообще-то она и сейчас  реальна. Она и сейчас. Вот у нас община когда собирается, у нас приходит по-моему даже больше гостей, чем приходит именно литовцев, Люди приходят, им интересно. У нас приходят из польской диаспоры, у нас приходят из латвийской, эстонской, немецкой диаспор, и просто гости, то есть люди там с работы приглашают, ну местных, питерских, они приходят, им интересно, потом подходят к микрофону и говорят «Как у вас здорово, мы у вас отдохнули. Многонациональное государство  - это плохо или хорошо? Это, конечно, хорошо, но сейчас, я боюсь, уже не реально, потому, что это уже развалилось окончательно. Какое бы могла быть многонационального государства? Ну, я не знаю. Я знаю, что мне было раньше лучше. Оно было, но мы не чувствовали, что кто-то где-то по отдельности, что кто-то где-то не так, все жили нормально. А сейчас вот возможна только, как говорится дружба по бартеру. Даже взять наш гимн -  его нет. Раньше был гимн СССР – все вставали. Это была торжественная музыка, слова знали все. Он мог кому-то нравиться, но слова знали все, а сейчас звучит мелодия, я чувствую, что-то знакомое. Мне говорят: «Так это же гимн!» Я говорю «Боже мой!» Кто его придумал!» (жен., 35 лет, обр. среднее).

 

Грузины.

 

«В Ленинграде живу с 1982 года. На бытовом уровне среди людей в общении трудностей нет ни в каких сферах. Но вот поступить в институт, получить работу очень сложно. Поэтому сказать, что было равенство, не могу. Но к народу в основной массе это не относится. Когда я все же устроилась на работу, пройдя все пропускники, то люди, с которыми потом работала, воспринимали меня очень хорошо, и сейчас так воспринимают. И 10 лет назад, и сейчас с русскими дружила, дружу и, уверена, можно дружить во всех сферах. У меня никогда не было проблем с русскими. Я, конечно, не говорю о многочисленных трамвайных замечаниях: это еще не Россия. Еще в школе я задумывалась, что такое пионерия, комсомолия. И кроме бессмыслицы ничего не видела. А вот дружба народов была реальной.» (жен., 35 лет, обр. высшее).

«10 лет назад я еще жила в Грузии, в Сухуми, где было много национальностей и никаких делений. Все было мирно и дружно. Никогда не старалась обратить внимания на свою национальность. О том, что грузинка, никогда не задумывалась. Достоинство многонационального государства в том, что можно было знакомиться с обычаями и культурой других народов. Посещать их, познавать. Недостатки - предвзятое отношение к другим национальностям, прививаемое с детства. Сказать, что было давление русских, не могу. Дружба народов — довольно избитое понятие, хотя можно сказать, что она была. Сейчас все по-другому. Выросла агрессивность, обострилось чувство национального самосознания, навязанное искусственно. Это политическая игра. Я выросла и воспитывалась в духе дружбы народов. И это находится где-то глубоко внутри и "работает".» (жен., 35 лет, обр. высшее)

«Советский человек — безбожник. А все, что делается не от Бога, хорошим быть не может. Простые люди Грузии и России дружили искренне и по-настоящему. Дружат и сейчас. Всегда чувствовал себя грузином, и не мог бы сказать о грузинах и русских "мы". Даже тогда, когда этого и требовали. Но с русскими допускал и допускаю самое широкое общение во всех сферах жизни. Взаимопонимание между представителями разных народов было полное. Люди разных национальностей могли дружить... Меня родители воспитывали в советском духе, потому что так надо было. Я же постараюсь воспитать грузин.» (муж., 47 лет, обр. высшее)

«До 1991 года в Грузии не было национальных конфликтов. Между простыми людьми ни в каких сферах конфликтов не было. Дружба была реальной и выражалась в действительной помощи в трудных ситуациях, независимо от национальности. Отношения между грузинами и русскими были близкими, потому что была одна вера. Русских я уважаю за доброту, отзывчивость, неагрессивнсть. С русскими жить легко. Раньше я бы мог сказать, "грузины  и русские — мы".  Советский — это интернациональный человек, было реальное понятие. То, что государство, задуманное Сталиным, как тоталитарный режим, было разделено по национальному признаку - было очень плохо. Именно это и дало на сегодня такие результаты. Я был советским человеком, и хотел бы, чтобы эти отношения сохранились. Минус "просто советский человек" — не хватало свободы; плюс — была защита во всех сферах на государственном уровне. На сегодня эти плюсы не сохранить. Идеальная модель многонационального государства — не знаю, но только не США.» (муж., 52 года, обр. высшее.)

«Я не замечала национальности, мне было одинаково хорошо общаться со всеми людьми. К гостям в Грузии всегда относились с большим уважением, что было проявлением большой дружбы народов. Обидно было, что русские не хотели учить грузинский язык и мы подстраивались под это. Я себя ощущала грузинкой, дочери фамилию на русскую не меняла. Считаю, что должны быть многонациональные государства. Его преимущества: можно было учиться в столице; недостатки — смешанные браки. Сейчас, как результат вражда даже на уровне семей. Советский человек это что-то искусственное. Люди по-христиански друг друга не любили. Держалось на каком-то уважении. Дружба народов выражалась в фестивалях, конференциях, симпозиумах, что позволяло людям узнавать друг друга. Идеальной модели многонационального государства быть не может. И это, конечно, не США.» (жен., 63 года, обр. высшее)

«Я жила и не обращала никакого внимания на национальность. Не было сфер, в которых она бы имела значения. Неравенства между народами я не замечала, и про меня забывали, что я грузинка. Преимущество многонационального государства — возможность посмотреть огромную страну, познать ее. Сейчас, этого, к сожалению, нет. Дружба народов была реальной. Я себя ощущала просто человеком — ни советским, ни грузинским. Идеальная модель многонационального государства мог бы быть СССР. Но только надо было ее усовершенствовать.» (жен. 27 лет, обр. высшее)

«Национальных отношений в Союзе не было ни в каких сферах, ни в компаниях, ни в быту национальные вопросы не обсуждались. Реального неравенства не было. Было ли реальным понятие «советский человек»? Да. Что оно в себе заключало? Гордость. Было ли тогда понятие “дружба народов” реальным? Да. Мне везло на хороших людей, а по ним мы судим  всех. Я больше ощущал себя советским человеком, чем грузином. Хотел бы я, чтобы прежнее отношение между представителями разных народов сохранились до сих пор? Да, и думаю мы еще соединимся. Союз надо вернуть. В том, чтобы быть “просто советским человеком” есть свои минусы? Только плюсы. Грузия сама просила помощи у России — так появился Георгиевский трактат. А теперь кричат о завоевании! Многонациональное государство — это хорошо. Идеальная модель — бывший СССР.» (муж., 55 лет, обр. среднее)

«В Петербурге с 1976 года. Жили и никто не интересовался, кто есть кто. Ни в каких сферах, ни в каких ситуациях. Считаю, что это было полное равенство между народами. Я чувствовал свою принадлежность своему народу, но с русскими широко общался во всех сферах и считаю, что с ними можно дружить по-настоящему. И до перестройки и сейчас проблем с русскими у меня не было и нет. Как преимущество многонационального государства — много ездили, везде принимали как своего. А как недостаток — это все было на какой-то примитивной основе. Любви до глубинок не хватало. "До Бога — высоко, до Москвы — далеко". Дружба народов была, выражалась в смешанных браках, в том, что отдыхали, где хотели... Я себя ощущал советским человеком, в большей степени, чем грузином.» (муж., 49 лет, обр. высшее)

 

Дагестанцы

 

«Межнациональные отношения строились прекрасно. Жить в СССР было хорошо, я гордился, что я дагестанец, что живу в России, общаться со всеми народностями было просто, ни к каких сферах не было трудностей. Я учился в Ленинграде, женился на русской. При Советской власти никогда не называли людей — «лица кавказской национальности», как это делают сейчас. Считаю, что никакого неравенства среди представителей разных национальностей не было. Почему обострилось сейчас чувство национального самосознания? Друзей я выбирал не по национальности. Они были, есть, и, надеюсь, будут, много русских, дагестанцев. В национальном отношении советское общество было безнациональным, к людям относились с уважением независимо от вероисповедания и национальности. Почему обострилось чувство национального самосознания? Это выгодно «новым русским», новым армянам, новым дагестанцам, то есть кучке людей. Мы с большим уважением относимся к русскому народу. Многонациональное государство СССС недостатков не имело, достоинства — да. С дагестанцами считались, проводили декады наших поэтов, были связи в спорте, промышленности. Я учился в Ленинграде по направлению Министерства. Да, я патриот Союза, России. Что такое советский человек? Советский человек был свободен в выборе. Он мог для себя решить, что ему надо, и сделать это. Сейчас такое невозможно.» (муж., 68 лет, обр. высшее)

«Мы, дагестанцы, рождаемся интернационалистами. Наша страна столь многонациональна, что нам и не надо учиться жить в многонациональной стране. Было ли реальное неравенство народов? Меня однажды русский на работе назвал нацменом, в то время я работал директором Универмага, я вспыхнул: «Как ты посмел, я коммунист!» Он испугался и чуть ли не на коленях просил у меня прощения. Средняя Азия, кавказцы, Украина были как одна семья, а вот Прибалтика держалась особняком. СССР — железная рука. Советский человек — в высшей степени нравственен, беда коммунистов в том, что они наложили запрет на веру в Бога и свободу предпринимательства.» (муж, 36 лет, обр. высшее)

«Никаких национальных трудностей не замечали, да их и не было. Жили в Махачкале, как одна семья. Национальные вопросы стали подниматься только сейчас в связи с войной в Дагестане. Во всех сферах жизни общались и общаемся с русскими. До перестройки, во время и сейчас. Друзья были, есть и, надеюсь, будут. Обычаи соблюдаем только разве что в дружеских компаниях — тосты, песни, танцы. Наше национальное блюдо — хинкал, пельмени (по-даргински - «чуду»). «Советский человек» - искусственно созданное явление. Он был доволен куском хлеба, тарелкой супа. И такие люди были везде, по всему Союзу. Их такими сделали целенаправленно. А какого человека готовят сейчас СМИ? Если советский человек был узко направленный, то сейчас насаждают озлобленность, травлю, разврат, учат устраивать межнациональные конфликты. Сейчас общество создается бездуховное и безнравственное.» (жен., 35 лет, обр. среднетехническое)

«Я никогда не чувствовал себя чужим в этой стране, и никогда не задумывался о национальности и о каких-либо преимуществах одной национальности перед другой. В Дагестане жило примерно сорок национальностей, и как одна семья были. Если были какие–то различия, то только в виде анекдотов, ради веселья. В трудные минуты все мы были дагестанцы. Все зависит от самого человека. Хороший — и вокруг него будут только хорошие. Национальные вопросы начал чувствовать только несколько лет назад, и особенно, когда началась чеченская война. Наверное, можно сказать, что СССР была клеткой, но все-таки мы были советскими людьми, и в определенных обстоятельствах говорили: «мы». Да мы и чувствовали себя таковыми.» (муж., 40 лет, обр. высшее).

«Я был патриотом Советского Союза. Какая бы ни была ленинская политика, я никогда не чувствовал себя чужим в этой стране, и никогда не задумывался о национальности и о каких-либо преимуществах одной национальности перед другой. Советский человек — в нем заложено было все совершенное, и на сегодня нет формации, которая могла бы дать больше, чем понятие советский человек. Дружба народов была реальной. Мои дедушки и прадедушки воевали за Россию, во многих местах лежат кости наших предков, хотя у нас есть обычай хоронить в своей земле. Но мы и считали эту землю своей, потому и не привозили в Дагестан. Это наша Россия, а то, что делают политики — нас, простых, не касается.» (муж., 35 лет, обр. высшее)

«Была идеология, которая объединяла. Идея коммунистическая — хорошая, светлая. Понятие «советский человек» реальное. Чувствовал себя советским человеком, патриотом. «Дружба народов» была реальна. Я был советским человеком в большей степени, чем дагестанцем.» (муж. 34 года, обр. высшее).

 

Немцы

 

«Чувствовали презрение к себе со времен сталинских лагерей. К 80-м годам это чувство притупилось, но подсознательно жив страх и неуверенность в завтрашнем дне, что не сменится власть и завтра снова не начнут брать. Но при этом общаться с простыми людьми было легко и просто, а сложности, если и были, то по чисто человеческим качествам. Понимали  — коммунисты, это одно, а простой народ, коллеги, это совсем другое. Идеальной модели многонационального государства быть не может — ни СССР, ни США таковой не являются, их вообще сравнивать нельзя. СССР — это коренные люди, США — сброд.» (Немец, 49 лет, обр. высшее)

«С 1937 год — через одного немцев сажали по ночам. Прятали все, что могло нас выдать как немцев. Молчали как мышки. С 1941 года язык, на котором раньше говорили в семье, старались забыть, меняли имена на русские. Родные, которые были в Германии, прекращали связь с нам со своей стороны ради нашей безопасности. И только в 1991 году наши родные из Германии нашли нас через церковь. Язык на сегодня забыт, дети учат немецкий в школах на общих основаниях. 15 лет назад немцам не разрешали вернуться в Ленинград без объяснения причины, прописку и работу предоставляли всем народам, кроме немцев. Указ о реабилитации 1991 г. все равно не позволил переселиться в желаемое место, скажем, Ленинград. Старались в паспортах писать «русские», но «гнет фамилии» все равно оставался.» (жен., 60 лет, обр. среднее)

«Многонациональные государства должны быть, но СССР требовал реконструкции. Мы не были ни немцами, ни советскими,  - просто людьми. Старались забыть, что мы немцы, отовсюду видели опасность. Историю России, безусловно, принимали за свою, ведь мы здесь родились, и наши предки здесь.» (жен., 47 лет, обр. среднее)

 

Финны

 

«Отношения строились очень хорошо. Жила в Молдавии, в Кишиневе, родители в 1932 г. приехали в Россию, в 1937 году отец арестован, нас переселили в Шуйский район, но везде с людьми жили хорошо, национальность не имела никакого значения. Дружба народов была реальной. Преимущество многонационального государство — возможность свободного передвижения. Если и были недостатки, то на уровне руководства, мы простые люди и нам жилось хорошо.» (жен., 65 лет, обр. высшее).

«Жила среди русских, поэтому даже прекратила разговаривать по-фински, чтобы не было акцента. Боялась, что не найду работу потом, хотя языком владела хорошо, так как в Россию приехали в 17 лет. Последние годы, т.е. 15 лет назад, стало жить легче (вообще человек стал раскрепощаться с брежневских времен), т. е.  чувствовали себя людьми, заработали себе пенсию. На уровне взаимоотношения простых людей национального общества не было — все равны. Не было проблем ни на бытовом уровне, ни в каких-то иных сферах. Мы такие обрусевшие, что все традиции растеряли.» (жен., 74 лет, обр. высшее)

«Обострение национально самосознания — удел правительства, искусственно нагнетаемый. Не было никакого национального вопроса. Суть межнациональных отношений в 70-80-е годы: не было ничего плохого, жаль, что не было хорошего руководителя — хозяйственника, одни политиканы. Система в целом была хорошая, но были плохие руководители. Была защита, которой сейчас нет. понятие «советский человек» было реальным.» (муж., 45 лет, обр. высшее)

«Когда я была комсомолкой мне дали поручение встретиться в Ленинграде мать Зои Космодемьянской — теплоту и радость встречи помню до сих пор. И это отождествляю и с дружбой народов и с понятием «советский человек». Дружба была реальной в 60-е годы особенно —  особенно в Ленинграде как высококультурном городе. Никаких национальных препятствий.» (жен,. 53 года, обр. высшее)

 

Татары

 

«Мои родные живут в Москве и Петербурге. Мы обрусели, что язык хоть и понимаю, но говорю с трудом. Сейчас распространены смешанные браки, и в моей семье тоже есть. Но есть и ортодоксальные семьи. Но их все меньше, и чаще это интеллигенция. Мне, правда, их поступки непонятны. С целью якобы хранения национальных символов отказываются от родных, если они позволили себе смешанный брак. Пример. Спрашиваю у своего двоюродного брата, почему он не женится. Не найти, говорит. Вот одна, вроде, понравилась. Но когда попросила в кафе бутерброд с ветчиной [то есть, со свининой] — это была наша последняя встреча. Я же считаю, что это предрассудки, и они удел недалеких людей. У меня все друзья русские, и не потому что я их выбираю, а потому что так получилось. Было ли реальное неравенство 10-15 лет назад? Да, было. Очень обидно было, что невольно приходилось свое мусульманское имя переделывать на русский манер. Никто не считал нужным его запоминать и выговаривать, да и мы соглашались с этим, чтобы не выделяться, слиться с толпой. Я считаю, что это было недостатком многонационального государства. И это касалось не только татар. С русскими и другими национальностями я общалась, не задумываясь об этом. Все мои друзья были, есть и остались. С ними я не обсуждала национальных вопросов. Из обычаев соблюдали религиозные и сабантуи. Понятие «советский человек» было реальным. Советская власть многое переделывала, и бабушки наши это не могут простить. Например, в споре с бабушкой я доказывала, что Ленин был хороший человек. На что бабушка отвечала: хороший человек церкви и мечети рушить не станет. Ну, а я утверждала, что Бога нет, все выдумки. Дружба народов, хотя и твердили, не было. А было вот это самое советское общество. Раньше я стеснялась, что я татарка. Сейчас мне легче, я свободна. Наше многонациональное государство было в большей степени построено на насилии, и поэтому ничего не могло вырасти хорошего. Поэтому оно как карточный домик и рассыпался. Идеальная модель —  США.» (жен., 35 лет, обр. среднее).

«Национальная политика шла параллельно со всей жизнью. Надо было быть коммунистом, учиться в русской школе, поэтому национальность находилась как бы в спящем состоянии внутри человека. Национальный вопрос вообще не поднимался, никому в голову не приходило вообще этого сделать — боялись, чувствовали бессилие. Ну, разве что какие–то частные моменты. Всех давила система, созданная после революции. До революции была свобода: в царское время были черкесские дивизии, не было унижения. Кавказским народом управлял человек кавказской национальности. Между народами существовало реальное равенство — всех уравняли, был Советский Союз — верхушка и низушка. Взаимопонимание было обязательное, навязанное. Дружбы как таковой не было, но все были равны. Вместе выпили люди любой национальности, съездили на рыбалку и т. д. Национальность не интересует. Главное — друг по вере. Если человек другой веры, воспринимаю его как светского, по его поступкам. Главное выполнять закон Шариата: уважение родителей, старших, полное подчинение жены мужу. Но постепенно эти обычаи стирались. И только сейчас это возобновляется заново. Болезненно к национальности не отношусь, мне все равно. Смотрю по человеческим качествам. Быть советским человеком означало полное подчинение навязанным законам, без размышления, стадное чувство. Дружба народов была насильственная, то есть, коммуналка. Либо живи-терпи, либо убивай в этой коммуналке друг друга. Но убивать не позволяла система. В советском обществе не было уважения друг к другу, к религии. Система была хорошая, ломать было нельзя. Надо было решать национальные вопросы. Да, советским человеком я был. Вопрос должен ставиться не так. В законах тех лет было много хорошего, но говорили одно, а делали другое. Считаю, что идеологи коммунистического рая все взяли из Корана для своего кодекса. Что такое идеальная модель многонационального государства? Только соблюдение Законов Божиих.» (муж., 38 лет, обр. высшее).

«Жилось прекрасно, дружба народов была реальной. Ни в каких сферах национальность не имела значения. Друзей выбирал не по национальности. Я никогда не скрывал, что я татарин. Свое имя не переделывал на русский манер. Оскорблений в адрес своей национальности не встречал. Недостатки в СССР лежали в иной плоскости. Подбор кадров был не деловой, а анкетный, заигрывание с рабочим классом–гегемоном. Люди с высшим образованием не ценились. Ну, например, автор изобретения получал двадцать рублей! ЦК КПСС вмешивалось неграмотно даже в сельское хозяйство. Жилось прекрасно, дружба народов была реальной. Преимущества многонационального государства - единство, советский единый дух. Советский человек это тот, кто ценил все, что имел. Государства могут быть многонациональные и при этом процветать. Идеальной модели многонационального государства быть не может. США? Что вы, страна, где убили президента Кеннеди — это дикая страна. Я себя чувствовал советским человеком, забыл, что я татарин.» (муж., 40 лет, обр. высшее)

«Национальность не имела никакого значения. Всем было одинаково плохо. Я жила на Урале, у нас, сколько я себя помню, все было по талонам, даже макароны. До получения паспорта я вообще не задумывалась о национальности. Одно время наша семья жила в Прибалтике. Вот там чувствовалось, что мы чужие. То есть, все национальности, кроме эстонцев. Мои друзья, и русские и другие, были, есть и остались. На мою национальность разве что на рынке обращают внимание. Иногда услышишь: какая кызыл хорошенькая! Обычая я соблюдаю только русские, так как я христианка. Советский человек — это человек гордый за свою страну. Но чувствовалось особенно во времена Брежнева, какая–то рутинность. Мне 30 лет сейчас. Словно во сне все происходит. Само понятие дружбы народов и национальность — это уже разделение, конфликтность. У нас в школе по неделе представители каждой национальности носили свою одежду, кормили своими национальными блюдами. Мы узнавали так друг друга. В межнациональных отношений 70-х годов червоточинка уже наметилась. Фальшь была видна во многом.» (жен., 30 лет, обр. высшее)

«Считаю, что неравенства между народами не было. Национальные проблемы не обсуждались, так как их просто не было: мы об этом не задумывались. Считаю, что многонациональное государство — это была одна большая семья. У меня никогда не было желания поехать на родину в Татарстан, так как я считала, что и живу на родине.  Себя чувствовала советским человеком во всех сферах жизни, в том числе и с русскими.» (жен., 48 лет, обр. высшее)

«Мне было 15-18 лет, я училась в школе и ничего не замечала. Ни в каких сферах жизни национальность не имела значения. Никаких там нетактичностей не припоминаю. Там, где я жила, было очень спокойное отношение ко всем. Людей нельзя делить по национальности, просто россияне. Союз должен быть единым, возможно на каком-то другом уровне. Я общалась и общаюсь с русскими, и надеюсь, что буду общаться. Работаю в чисто русском коллективе, чувствую себя прекрасно, и не помню о том, что я татарка. Люди разных национальностей дружили и дружат. Никаких проблем не было. Дружба народов была, и гораздо сильнее, чем сейчас.» (жен., 31 год, обр. среднее)

«Я жила в Оренбургской области. Там жило много национальностей: татары, казахи, армяне, немцы, русские. Межнациональные отношения строились хорошо, жили дружно, как одна семья. Были все равны, национальность не имела никакого значения. Например, татарских детей (и я одна из них) воспитывали казахи. Вот это я и считаю преимуществом многонационального государства. Смешанные браки были нормой. У меня много русских друзей, гораздо больше, чем татар, к общению с которыми я не стремлюсь. Национальные проблемы мы не обсуждали, так как их просто не было. Они и сейчас нагнетаются искусственно. Простых людей национальность разделить не может. Закрытых тем, о которых не хотелось бы говорить, не было. Я таких просто не знаю. Русские способны жить нормально со всеми людьми. К тому же они очень разные. Да, понятие «советский человек» было реальным. Я себя ощущаю советским человеком и хотела бы, чтоб прежние отношения сохранились.» (жен., 43 года, обр. высшее)

[1] Э. Кисс. Национализм реальный и идеальный. Этническая политика и полит. процессы. В кн.: Этничность и власть в полиэтническом государстве. Отв. ред. В.А. Тишков.  М.: Наука, 1994, с. с. 136 - 137.

[2] Эрик Хобсбаум. Национализм и этничность. В кн.: Национализм. (Взгляд из-за рубежа). М.: Российская академия государственной службы при Президенте РФ, Информационно-аналитический центр, научно-информационный отдел, 1995, с. 84.

[3] Там же, с. 86.

[4] A. Smith. Theories of Nationalism. L., 1971, A. Smith. nationalism in Twentieth Century. Oxford, 1979, A. Smith. The Ethnic Revival in the Modern World. Cambridge, 1981, A. Smith. The Ethnic Origin of Nation, Oxford, 1986, A. Smith. National Identity. L., 1991.

[5] B. Anderson. Imagined Communities: Reflection on the Origin and Spread of Nationalism. L., 1983.

[6] Gellner E. Thought and Change. L., 1964. Геллнер Е. Нации и национализм. М., 1991.

[7] Kohn H. Nationalism: its Meaning and History. Princeton, 1955. kohn H. The Idea of Nationalism. New York, 1967.

[8] А.И. Миллер. Теория национализма Эрнеста Геллнера и ее место в литературе вопроса. В кн.: Национализм и формирование наций. Отв. ред. А.М. Миллер. М.: Ин-т славяноведения и балканистики РАН, Международный фонд югославских исследований и сотрудничества “Славянская летопись”, 1994, с. 114.

[9] П. Серно. Этнос и демос: дискурсивное построение этнической идентичности. Р. 51 - 59. В кн.: Этничность. Национальные отношения. Социальная практика. СПб., ТОО ТАК КАК “Петрополис”, 1995, с. 53..

[10] Keyes Ch., ed. Ethnic Change. Seattle: Univ. of Washington Pr., 1981, p. 183.

[11] Glazer N., Moynihan D. Ethnicity. Theory and Experience. Cambridge, Mass, 1975.

[12] Moynihan D. Pendaemium: Ethnicity and International Politics. NY.: Oxford Univ. Press, 1993.

[13] Конструирование этничности. Этнические общины Санкт-Петербурга. Составители и научные редакторы Виктор Воронков и Ингрид Освальд. Санкт-Петербург: изд-во “Дмитрий Булавин”, 1998, 303 с.

[14] А.М. Миллер. Вместо введения. Национализм как теоретическая проблема. В кн.: Национализм и формирование наций. С. IV.

[15] О функциональном внутриэтническом конфликте подробно см.: С.В. Лурье. историческая этнология. М., 1997.

Светлана Лурье «Империя как судьба»

Часть вторая.
Монологи из «тюрьмы народов»

К оглавлению Дальше
Сайт создан в системе uCoz