Чтобы их страна
была такой же большой, как наша...
Вместо введения

Говорят дети

Одну из своих статей о Российской империи я начала эпиграфом — фразой, которую моя дочь произнесла в шестилетнем возрасте в ответ на вопрос, как расширялась Российская империя: “Завоевывались не народы, завоевывались куски земли, а народы в них просто попадались”. До этого мы с Катей на эту тему не говорили — мала еще, и ничего подобного услышать она не могла. Но тогда я писала статью о русской колонизации, пытаясь нащупать ее общие закономерности и, придя в отчаение от нехватки идей обратилась к ребенку по сути с реторическим вопросом. Катя, однако, отнеслась к вопросу серьезно. Она помолчала пару минут, нахмурив лобик, и изрекла: “Мне словами трудно объяснить. Дай карандаш”. На листке бумаги появился небольшой кружек, должный обозначать сердцевину империи. От него пошли в разные стороны полукружия, которые Катя назвала “чашуйками”. Это и были те самы “куски земли”. Картина получилась довольно близкая к действительности и легла позднее в основание моего объяснения принципов русской крестьянский колонизации. Я спросила: “А для народов, которые живут на этих землях, это хорошо?” “Хорошо безапяляционно ответила Катя. “А справедливо?” “Справедливо.” — успокоила она. — Не хотели бы, воевали бы лучше.” (Тоже своя правда. Афганистан никому завоевать не удалось, ни нам, ни англичанам аж с трех попыток. Великое княжество Финляндское не удалось лишить автономии и конституции — народ ответил поголовным восстанием — 1801 год.) “Для чего их включают в империю?” — “Для того, чтобы их страна была такой же большой, как наша и чтобы их развитие включалось в наше развитие, а наше — в их.” Именно так она и сказала в свои шесть лет. “А то, что Союз распался, это хорошо?” “Нет. Надо было отпустить только тех, кто этого на самом деле действительно хотел. А действительно этого хотела только Литва.” Тогда я восприняла Литву как собирательное название Прибалтики, однако, в действительности, Литва, имеющая опыт собственной антогонистической России государственности, действительно стояла особняком. “А тебе что понравилось бы, если бы тебя завоевали?” — “А я об этом никогда не думала” — отмахнулась она. “Ну вот если бы нас в сороковые годы завоевала Германия...” “Это было бы трагедией для прабабушки, отчасти для бабушки, не уверена, что для тебя тоже. А я бы просто считала Германию своей родиной”. Я только открыла рот, захлебываясь от возмущения: да я бы!... “Что, мама, подпольщицей была бы? Через 50 лет?” “Но я бы воспитала тебя русской и твоим родным языком был бы русский”. “Наверное. Я бы считала себя русской, но государством, которое было бы моей родиной - была Германия.” Я обиделась. Видит Бог, никто ее так не воспитывал - напротив, в нашей семье День Победы всегда отмечался и Катя этот праздник любила. Но при себя, как исследователь, я отметила - государственность для нее означает больше, чем национальность.

Раз уж у Кати в руках оказались карандаш и бумага, я попросила ее нарисовать карту империи, как она ее себе представляет. Катя взглянула на курту мира, весевшую на стене, и относительно точно воспроизвела очертанияСоюза с той только разницей, что на юге граница включала в себя всю окружность Черного моря (с проливами) и выступала вперед до вожделенных теплых морей Индийского океана. “Ладно, скажи, а сколько в нашей стране должно быть геостратегических магистралей?” “А что такое геостратегическая магистраль?”. Я объяснила. “Дай подумать... Ага, примерно 17.” Сама я этого не знала, поинтересовалась, ответ был почти точным. Как он мог всплыть в мозгу шестилетнего ребенка?

Уже через год ни на один из этих вопросов Катя ответа дать не могла. Она начала пытаться мыслить логически, опираясь на свои скудные еще познания, а целостность образа пропала.

Целостный образ вещей спонтанным образом доступен детям. Мы же можем подойти к нему постепенно.

Когда в 80-ом году в Париже вышла уникальная в своем роде книга - сборник выступлений членов коллоквиума по проблеме “Понятие империи”, представляющая собой как бы энциклопедию различных имперских систем, существовавших в мире с древнейших времен до наших дней, то в предисловии к этому труду его редактор Морис Дюверже написал: “Возможно, адекватной концепции империи не удастся выработать никогда. Но пусть сам поиск подскажет новые пути и новые вопросы. (...) Никакого определения слова империи не было предложено участникам дискуссии, никакого определения не было выработано в ходе работы”.[1] Такая откровенная “пробуксовка” неудивительна, когда существует только единственная альтернатива: имперское действие либо объясняется исходя их одной характеристики (чаще всего прослеживается эволюция понятия империи на протяжении истории, или же, например, как это делает С.Айзенштадт в одной из своих ранних работ, история империй анализируется  как история бюрократических обществ[2]) - либо считается, что характеристик, которые следовало бы сопоставлять между собой так много, что легче заявить: “Имперской системы как принципа не может существовать”.[3] Ни тот, ни другой подход удовлетворить нас не могут.

А потому мы пойдем своим, может быть, неожиданным путем - вслушаемся в то, что говорят об империи и межнациональных отношениях наши современники - русские и нерусские, еще несколько лет назад жители одной из самых могущественных империй в мире, пережившие ее распад и уже начинающие воображать себе ее возрождение. Поскольку всю сущность империи можно показать через один ее срез - межэтническую коммуникацию, то его и попробум проследить за последнее тридцатилетие - лет примерно 15 до начала перестройки и лет пятнадцать после нее.

Перед нами стоят следующие задачи: объяснить структуру существовавших в СССР межнациональных отношений, объяснить как воспринимается ее разрушение и как представляется ее будущее.

Исследование проводилось в Санкт-Петербурге методом свободного интервью (при финансовой поддержке фонда Дж. и К. Макартуров). Интервьюированию было подвергнуто 90 русских и по 15 членов диаспор: армяне, грузины, дагестанцы, литовцы, немцы, татары, украинцы, финны. Одну из частей исследования составит рассказ о жизни армянской диаспоры в Санкт-Петербурге в наиболее кризисные для армян годы и динамику взаимоотношения петербуржцев - армян и русских, что поможет нам объяснить некоторые очевидно странные явления, с наличием которых я столкнулись в ходе интерпретации ответов, полученных на вопросы на вопросы моих интервью. В виду некоторых обстоятельств моей жизни я, не будучи армянкой, была тесно связана с жизнью армянской общиной Санкт-Петербурга - поэтому можно условно можно говорить о применении метода включенного наблюдения.

 



[1] Duverger M. (ed.) La Concept d’Empire. Paris, 1980, p. 7.

[2] Eisenstadt S. The Political Systems of Empires. London, 1963

[3] Duverger M., p.482.

Сайт создан в системе uCoz