С.В. Лурье Монологи из «тюрьмы народов»

Предисловие
«Чтобы их страна была такой же большой, как наша...»

(Говорят дети)

Одну из своих статей о Российской империи я начала эпиграфом — фразой, которую моя дочь произнесла в шестилетнем возрасте в ответ на вопрос, как расширялась Российская империя: «Завоевывались не народы, завоевывались куски земли, а народы в них просто попадались». До этого мы с Катей на эту тему не говорили — мала еще, и ничего подобного услышать она не могла. Но тогда я писала статью о русской колонизации, пытаясь нащупать ее общие закономерности и, придя в отчаяние от нехватки идей обратилась к ребенку по сути с риторическим вопросом. Катя, однако, отнеслась к вопросу серьезно. Она помолчала пару минут, нахмурив лобик, и изрекла: «Мне словами трудно объяснить. Дай карандаш». На листке бумаги появился небольшой кружек, должный обозначать сердцевину империи. От него пошли в разные стороны полукружия, которые Катя назвала «чешуйками». Это и были те самые «куски земли». Картина получилась довольно близкая к действительности и легла позднее в основание моего объяснения принципов русской крестьянской колонизации. Я спросила: «А для народов, которые живут на этих землях, это хорошо?» «Хорошо» — безапелляционно ответила Катя. «А справедливо?» — «Справедливо,» — успокоила она. — Не хотели бы, воевали бы лучше.» (Тоже своя правда). Афганистан никому завоевать не удалось, ни нам, ни англичанам аж с трех попыток. Великое княжество Финляндское не удалось лишить автономии и конституции — народ ответил поголовным восстанием — 1801 год.) «Для чего их включают в империю?» — «Для того, чтобы их страна была такой же большой, как наша и чтобы их развитие включалось в наше развитие, а наше — в их.» Именно так она и сказала в свои шесть лет. «А то, что Союз распался, это хорошо?» «Нет. Надо было отпустить только тех, кто этого на самом деле действительно хотел. А действительно этого хотела только Литва.» Тогда я восприняла Литву как собирательное название Прибалтики, однако, в действительности, Литва, имеющая опыт собственной антагонистической России государственности, действительно стояла особняком. «А тебе что понравилось бы, если бы тебя завоевали?» — «А я об этом никогда не думала» — отмахнулась она. «Ну вот если бы нас в сороковые годы завоевала Германия...» «Это было бы трагедией для прабабушки, отчасти для бабушки, не уверена, что для тебя тоже. А я бы просто считала Германию своей родиной». Я только открыла рот, захлебываясь от возмущения: да я бы!... «Что, мама, подпольщицей была бы? Через 50 лет?» «Но я бы воспитала тебя русской и твоим родным языком был бы русский». «Наверное. Я бы считала себя русской, но государством, которое было бы моей родиной — была Германия.» Я обиделась. Видит Бог, никто ее так не воспитывал — напротив, в нашей семье День Победы всегда отмечался и Катя этот праздник любила. Но про себя, как исследователь, я отметила — государственность для нее означает больше, чем национальность.

Раз уж у Кати в руках оказались карандаш и бумага, я попросила ее нарисовать карту империи, как она ее себе представляет. Катя взглянула на карту мира, висевшую на стене, и относительно точно воспроизвела очертания Союза с той только разницей, что на юге граница включала в себя всю окружность Черного моря (с проливами) и выступала вперед до вожделенных теплых морей Индийского океана. «Ладно, скажи, а сколько в нашей стране должно быть геостратегических магистралей?» «А что такое геостратегическая магистраль?». Я объяснила. «Дай подумать... Ага, примерно 17.» Сама я этого не знала, поинтересовалась, ответ был почти точным. Как он мог всплыть в мозгу шестилетнего ребенка?

Уже через год ни на один из этих вопросов Катя ответа дать не могла. Она начала пытаться мыслить логически, опираясь на свои скудные еще познания, а целостность образа пропала.


Целостный образ вещей спонтанным образом доступен детям. Мы же можем подойти к нему постепенно.

Когда в 80-ом году в Париже вышла уникальная в своем роде книга — сборник выступлений членов коллоквиума по проблеме «Понятие империи», представляющая собой как бы энциклопедию различных имперских систем, существовавших в мире с древнейших времен до наших дней, то в предисловии к этому труду его редактор Морис Дюверже написал: «Возможно, адекватной концепции империи не удастся выработать никогда. Но пусть сам поиск подскажет новые пути и новые вопросы. (...) Никакого определения слова империи не было предложено участникам дискуссии, никакого определения не было выработано в ходе работы»
[1] . Такая откровенная «пробуксовка» неудивительна, когда существует только единственная альтернатива: имперское действие либо объясняется исходя их одной характеристики (чаще всего прослеживается эволюция понятия империи на протяжении истории, или же, например, как это делает С.Айзенштадт в одной из своих ранних работ, история империй анализируется как история бюрократических обществ [2] ) — либо считается, что характеристик, которые следовало бы сопоставлять между собой так много, что легче заявить: «Имперской системы как принципа не может существовать» [3] . Ни тот, ни другой подход удовлетворить нас не могут.

А потому мы пойдем своим, может быть, неожиданным путем — вслушаемся в то, что говорят об империи и межнациональных отношениях наши современники — русские и нерусские, еще несколько лет назад жители одной из самых могущественных империй в мире, пережившие ее распад и уже начинающие воображать себе ее возрождение. Поскольку всю сущность империи можно показать через один ее срез — межэтническую коммуникацию, то его и попробуем проследить за последнее тридцатилетие — лет примерно 15 до начала перестройки и лет пятнадцать после нее.

Перед нами стоят следующие задачи: объяснить структуру существовавших в СССР межнациональных отношений, объяснить как воспринимается ее разрушение и как представляется ее будущее.

Исследование проводилось в Санкт-Петербурге методом свободного интервью. Интервьюированию было подвергнуто 90 русских и по 15 членов диаспор: армяне, грузины, дагестанцы, литовцы, немцы, татары, украинцы, финны. Одну из частей исследования составит рассказ о жизни армянской диаспоры в Санкт-Петербурге в наиболее кризисные для армян годы и динамику взаимоотношения петербуржцев — армян и русских, что поможет нам объяснить некоторые очевидно странные явления, с наличием которых я столкнулись в ходе интерпретации ответов, полученных на вопросы на вопросы моих интервью. В виду некоторых обстоятельств моей жизни я, не будучи армянкой, была тесно связана с жизнью армянской общиной Санкт-Петербурга — поэтому можно условно можно говорить о применении метода включенного наблюдения.

На главную страницу

Содержание книги
Сайт создан в системе uCoz