Культурные константы, обобщенный сценарий и функционирование социокультурных систем

 Моей задачей является попытка детально проследить все культурно-обусловленное поведение людей от восприятия внешнего мира до функционирования культуры как целого. До сих пор этот вопрос не ставился во всей своей полноте. Антропологи, принадлежащие к различным направлениям, ставили конкретные вопросы и давали на них ответы, многие из которых становились общепринятыми или почти общепринятыми в комплексе наук, который сегодня следует рассматривать как взаимосвязанный и лишенный отчетливых внутренних границ — психологической и когнитивной антропологии и культурной психологии. Синтез всех этих направлений плюс символической антропологии и постмодернистской критики, на мой взгляд, прекрасно представлен в статье Bradd’а Shore’а «Twice-Born, Once Conceived: Meaning Construction And Cultural Cognition»[1]. Однако и эта работа посвящена формированию и упорядочиванию и соотношению внутрипсхичесой составляющей значения с  ее внешней культурной составляющей. Тема эта, безусловно, обширная, однако, как мне представляется, в рамках общей антропологической проблематики, и она остается частной. В настоящее же время, мне кажется, уже можно предпринять попытку не только синтеза различных, перечисленных выше направлений, но и попытаться дать связанную многоаспектную картину функционирования культуры.

 Первый вопрос, который мы ставим перед собой: как реальности внешнего мира становятся культурными реальностями, более того, внутрипсихическими культурными реальностями, «meaning systems» по DAndrade. Для этого прежде всего следует рассмотреть используемое DAndrade понятие «material flow», которому он дает следующее определение: «There is a major class of human phenomenon that is not organized as meaning systems, which I term material flow. By material flow I mean the movement of goods, service, messages, people, genes, diseases, and other potentially countable entities in space and time.»[2] В «material flow», как я полагаю, могут быть включены  любые феномены и вещи, которые не просто не являются компонентами meaning systems, но и не являются артефактами. «An important issue is the way in which cultural meaning systems relate to systems of material flow – that is, to systems in which material and cultural objects move across time and space.»[3]  С этой целью R. D’Andrade предлагает рассмотреть the social structure и the social exchange.

Однако, я полагаю, со своей стороны, что понятие «material flow» следует использовать более широко, чем DAndrade, и потому предлагаю иной ответ на этот вопрос. Составляющие of  «material flow» человеком не воспринимаются, не имеют своих значимых репрезентаций. Для того чтобы они начали восприниматься человеком, они должны стать артефактами и далее — meaning systems — смысловыми комплексами артефактов, которые могут быть включены в «field of action», которое ниже станет ключевым понятие моей концепции, но которое в первом приближении я буду трактовать, отталкиваясь от определения of Ernest Boesch: «Culture is a field of action, whose contents range from objects made and used by human beings to institutions, ideas and myths. Being an action field, culture offers possibilities of, but by the same token stipulates conditions for, action; it circumscribes goals, which can be reached by certain means, but establishes limits, too, for correct, possible and also deviant action. The relationship between the differ­ent material as well as ideational contents of the cultural field of action is a systemic one; i.e. transformations in one part of the system can have an impact in any other part.»[4] Таким образом, я исхожу из того, что «material flow», чтобы стать компонентом «field of action», то есть культуры, должно пройти через определенную операцию, которая совершается в голове у человека, то есть стать ideational contents of the cultural field of action. Следовательно, можно предположить, что некоторые компоненты «material flow» остаются за пределами восприятия человека, как лежащие вне его intentional world, несоответствующие ему. A sociocultural environment is an intentional world. It is an inten­tional world because its existence is real, factual, and forceful, but only so long as there exists a community of persons whose beliefs, desires, emotions, purposes, and other mental representations are di­rected as, and thereby influenced by, it. Intentional worlds are human artifactual worlds, populated with products of our own design.»[5]

Итак, как реальности внешнего мира становятся внутрипсихическими культурными реальностями? Часть элементов материального потока проходят этот путь автоматически в процессе трансмиссии. Ребенок усваивает культурные сценарии, а в процессе усвоения сценариев – их составные части: от отдельных артефактов до культурных схем (комплексов артефактов) и до моделей действия, являющихся вторичными артефактами (по Вартовскому). Ниже я еще вернусь к теме культурных сценариев, но сейчас нам важно зафиксировать свое внимание на том, что сценарий – развернутая во времени культурная схема, в развертывании которой принимают участие как минимум первичные и вторичные артефакты. Как, суммируя взгляд культурно-исторических психологов на процесс онтогенетического развития, пишет Патриция Миллер, по мере того, как дети вовлекаются в совместные с другими людьми интерпсихические акты, в частности, в диалог, эти акты постепенно становятся для них интрапсихическими. Дети интериоризируют  (как выражался Л. Выготский)  или присваивают (как выражается Б. Рогофф) информацию и способы мышления из своих взаимодействий с родителями, другими взрослыми, более способными сверстниками.»[6] Фактически, сами дети, входя в мир, становятся в некотором важном смысле культурными объектами, как отмечает M. Cole.[7] По мнению Katherine Nelson, в процессе социализации взрослые скорее направляют действия детей и ставят цели, нежели впрямую обучают их чему-то. По существу, они используют свои знания о принятых сценариях для наложения ограничения на действия детей и позволяют детям включаться в ожидаемое от них ролевое поведение. В этом смысле «освоение сценариев играет центральную роль в освоении культуры.[8] Katherine Nelson утверждает, что дети упорядочивают отдельные акты в последовательность, имеющую временную протяженность.[9] «В сценариях имеется социальная и культуральная информация об общественных  взаимодействиях, что говорит о том, что они развиваются во взаимодействии с социальным миром. Кроме того, социальный контекст влияет на использование самих сценариев. Каждое событие культурно определено. Вслед за К. Гирцем и Р. Д’Андрадом, мы полагаем, что даже простейшие стандартные действия имеют социальное значение, которое вписано в более широкий культурный контекст. Более широкий социальный контекст также влияет на представлении о событии теми культурными конвенциями, которые являются общими для носителей данной культуры. Многие значения по умолчанию, а также факультативные действия в представлении о событии существуют как глобальный культурный уровень. Сценарии развиваются также в контексте социальных взаимодействий.»[10] Таким образом, усваивая культурные сценарии, ребенок усваивает и окружающие его артефакты, и модели взаимодействия, и окружающее его ideational contents of the cultural field of action, и сам intentional world, в котором ему предстоит жить.

Другая часть  элементов of  «material flow» усваивается посредством константных комплексов восприятия, которые корректирую человеческий процесс восприятия, вставляя его в культурообусловленные рамки – в этом заключается их адаптивная функция. (Любая репрезентация, таким образом, адаптирована к культуре). Получив репрезентацию в человеческом мышлении, объект или явление становится артефактом. Они могут рассматриваться как артефакты (вторичные артефакты), то есть как специфические психические процессы, регулируемые социокультурной деятельностью человека, является продуктом культурной деятельности человека, и могут быть представлены как культурно-обусловленные бессознательные элементы человеческой психики, которые я назову «комплексом культурных констант». Поскольку это понятие вводится мною впервые, ниже мы обсудим его более подробно. Это будет ответом на вопрос, как объекты реальности становятся артефактами путем отличным от трансмиссии культуры – что необходимо при живом функционировании культуры.

Обратимся сначало к понятию артефакта. Понятие артефакты на сегодняшний день является чрезмерно многозначным. Практически любое явление, процесс или действие может быть определено как артефакт. Отсюда стремление построить иерархию артефактов. Наиболее влиятельна иерархия артефактов Вартовского: материальные и идеальные артефакты (предметы или явления, а также наши представления о них) – первичные артефакты; представления о моделях действия с артефактами – вторичные артефакты; поле «свободной игры» — оперирование артефактами без привязки к внешнему миру, его закономерностям и связанными с ним потребностями) – третичные артефакты. М. Коул, который пользуется этой же схемой, в определенной мере корректирует ее образом непринципиальным с точки зрения его исследовательских задач, но принципиальным с точки зрения моих собственных задач. Так, Вартовский употребляет понятие артефакт как вспомогательное, фактически для своих собственных целей он строит иерархию репрезентаций. Репрезентация, с моей точки зрения, может трактоваться как артефакт, но эти понятия имеют несколько отличную коннотацию, поэтому трактовка вторичных артефактов по Коулу, который пользуется в данном контексте только термином «артефакт» получается более широкой. Кроме того Коул порой  рассматривает материальные артефакты как первичные, а идеальные как вторичные, опуская упоминание о том, что по Вартовскому «such representations are reflexive embodiments of forms of action or praxis, in the sense that they are symbolic externalizations or objectivations of such modes of action — ‘reflections’ of them, according to some convention, and therefore understood as images of sach forms action — or, if you like, pictures or models of them»[11], то подчеркивая, что к вторичным артефактам относятся различные виды культурных схем и моделей, не уточняя, что у Вартовского «the element of conention in the representation comes to play a large role... Such representations, as ‘secondary artifacts’, are not ‘in the mind’, as mental entities. They are the products of direct outward action... Primary artifacts are those directly used in this production; secondary artifacts are those used in the preservation and transformations of such modes of action or praxis by which this production is carried out. Secondary artifacts are therefore representations of such modes action, and in this sense are mimetic, not simply of the objects of an environment which are of interests or use in this production, but of these objects as they are acted upon, or of the mode of operation or action involving such objects.»[12]. В последние годы Коул добавил в свою структуру артефактов когнитивные артефакты, которые по логике Коула, как мне кажется, должны рассматриваться как вторичные (идеальные) артефакты, однако вместо этого он выделяет их в особую категорию. Это понятие, заимствовано у Don Norman, чьей целью было to emphasize the information processing role played by physical artifacts upon the cognition of the individual-hence the term, «cognitive artifact.» Однако, есть «two key ways in which Don's approach differed from my own, despite a growing area of convergence in our ways of thinking. First, I call attention to the idea that cognitive artifacts «play a role upon the cognition of the individual.» Here we see the persistence of a deep intuition that thought is an autonomous human activity and that artifacts are somehow external to human thought, acting upon it, rather than participating in it and constituting it. This intuition is inscribed, as well, in the diagrams that Don provided to contrast two views of artifacts, what he called the personal and the system views. As indicated in the passage I have quoted, as well as the figure legends to the two figures, there is no intrinsic relationship between thought and artifact. Rather, artifacts are placed squarely «outside» the cognitive system, acting upon it. From the former view, artifacts enhance cognition, from the latter view they simplify the task, but the basic schism between task and cognition remains unaffected. Cognition is a process occurring in individual heads and the basic stimulus-response paradigm remains in place».[13]

 Та интерпретация идей Вартовского, которая вольно или невольно получилась у Коула представляется мне значительно более плодотворной, чем иерархия предложенная Вартовским, которая оставляет без внимания многие ментальные феномены, трактовка которых легко осуществляется в версии Коула. Последней я и буду придерживаться, только в редких и специально оговоренных случаях обращаясь к тексту Вартовского.

Это расширение понятия артефактов имеет не только свои минусы, но и свои плюсы – оно дает нам право определять как артефакты объекты и явления и внешние, и внутрипсихические в том случае, если они сформированы в результате любых культурных процессов. Как пишет Herbert Simon, на которого ссылается M. Cole в своем докладе «Culture and Cognitive Science»,  «1.Artifactual things are synthesized (though not always or usefully with full forethought) by man. 2.Artificial things may imitate appearances in natural things while lacking, in one or many respects, the reality of the latter. 3.Artificial things can be characterized in terms of functions, goals, adaptation. 4.Artificial things are often discussed, particularly when they are being designed, in terms of imperatives as well as descriptives.»[14] и которого комментирует следующим образом: «Simon's equation of the artifactual with things synthetic reveals a deep affinity between these two concepts. To be synthetic, according to Webster's dictionary, means to be « produced by chemical synthesis, rather than of natural origin; not real or genuine; artificial.» So in dealing with creatures whose minds are made through artifacts, we are dealing with hybrids, part natural, part cultural-historical. Artifacts are, in some respects models. Their structures carry within them, so to speak, a «theory» of both the human who is using it and the range of environmental circumstances in which it will be normatively used. Every axe and hammer, for example, embodies such a theory in its length, its shape, its size, its weight as a synthesized ensemble that satisfices the constraints of the human user and the task at hand. At the same time artifacts are transformers, enabling the metamorphoses of what we refer to as external into internal and vice versa. Because they enter intimately into human goal directed action, there is a functional aspect to all artifact-mediated action. And for the same reasons artifacts embody values (oughts, shoulds, and musts); in this sense all culturally mediated action is, at least implicitly, moral action.»[15]

В конечном счете, можно считать, что кроме (1) материальных артефактов, существуют (2) идеальные артефакты, (3) когнитивные артефакты, представляющие собой репрезентацию или схему объекта в голове человека, (4) модели действия с артефактами (в том числе, scripts) и (5) интенциональные миры, которые тоже являются артефактами, которые с натяжкой можно было бы отождествить с третичными артефактами М. Вартовского. По DAndrade, (1) и (2) относится к категории symbols, а (3) к meaning systems или schmata. Значение пунктов (4) и (5) раскроем ниже. Остановимся пока на такой схеме.

Поскольку модель действия, стремление к действию и готовность к действию также могут рассматриваться как артефакт, то установка (set) в трактовке Д. Узнадзе в принципе может быть определена как артефакт.

Так если мы сравним два треугольника, треугольник Выготского и треугольник Узнадзе, то получим ряд интересных выводов.

 

                                         Треугольник Выготского.

 

                                  Орудие труда (артефакт).

                                                 *

Субъект                                                                  Объект

       *                                                                             *

 

                                            Треугольник Узнадзе

 

                                      Установка (вторичный артефакт)

                                                                 *

     Субъект                                                                                              Объект

            *                                                                                                          *

 

Если мы рассмотрим эти треугольники в совокупности, то получим:

 

                           артефакт, опосредующий репрезентацию

                                                                *

Субъект                                                                                               Объект

        *                                                                                                          *

                                                                *

                              артефакт, опосредующий действие

 

Таким образом, одновременно формируется как первичный (материальный или идеальный), так и установка к действию по отношению к этому артефакту.

Можно представить эту схему и следующим образом:

 

                                             когнитивный артефакт

                                                              *

Субъект                                                                                                Объект

      *                                                                                                             *

                                                              *

                                     человеческая психика как артефакт

(модус целостной личности, выражающийся как готовность к определенному действию)

При этом артефакт не может браться вне контекста, вне всей данности культуры – он ее фрагмент, элемент, из комплексов которых сложным образом складывается культура. И set в трактовке Узнадзе это не attitude, то есть они не могут рассматриваться изолированно от данной личности. Set – это модус целостной личности. Set, писал Д. Узнадзе, «должна представлять собой скорее некоторое общее состояние, которое касается не отдельных каких-нибудь органов субъекта, а деятельности его как целого.»[16] «Наши сознательные переживания могут находиться под определенным влиянием наших sets, которые со своей стороны вовсе не являются содержаниями нашего сознания.»[17]. «Set является самым важным моментом в деятельности человека, самым основным, на котором она — эта деятельность — вырастает».[18] «В активные отношения с действительностью вступает непосредственно сам субъект, но не отдельные акты его психической деятельности и, если принять в качестве исходного положения этот несомненный факт, тогда бесспорно, что психология, как наука, должна исходить не из понятия отдельных психических процессов, а из понятия самого субъекта, как целого, который, вступая во взаимоотношения с действительностью, становится принужденным прибегнуть к помощи отдельных психических процессов. Конечно, первичным в данном случае является сам субъект, а его психическая активность представляет собой нечто производное.»[19] Set не может быть отдельным актом сознания субъекта, она лишь модус его состояния, как целого. «Результаты опытов, проведенных в школе Узнадзе, ясно свидетельствуют о том, что неосознаваемая психическая деятельность скрытым образом «соучаствует» как предпосылка и регулирующий фактор в становлении любой формы активности сознания»[20] — писал ученик Д. Узнадзе А.С. Прангишвили. «Set – понятие единицы целостно-личностного измерения, к которому сводится действующий субъект в каждый дискретный момент его активности.  В каждый дискретный момент деятельности индивида избирательно-направленные процессы его восприятия, памяти, воображения, решения задачи и т.д., проявляя определенную внутреннюю связность и последовательность, выступают как процессы, управляемые единой промежуточной переменной – готовностью к определенной форме реагирования – set, т.е. выступают как процессы, протекающие в определенной целостной форме психической организации. Никакая деятельность не может актуализироваться без готовности к определенной форме реагирования, побуждающей его действовать именно таким образом, а не каким-то иным. Индивид постольку является субъектом деятельности, поскольку он организуется не в самый момент деятельности, а предуготовлен к ней. Это значит, что реакция осуществляется не по принципу стимул-реакция, а как преломленная через всю систему психической организации индивида, т.е. реакция осуществляется как «обобщенный ответ».»[21] «Set представляет собой целостное психическое состояние, настрой индивида на определенное поведение,»[22] — писал другой ученик Д. Узнадзе Ш. Надирашвили. «Одной из трудных и непреодолимых проблем психологии считался вопрос, как удается человеку целесообразное и правильное осуществления поведения даже в том случае, если он об этом особенно не думает и его сознание не занято выполнением данного поведения... При возникновении у человека set действия в определенном направлении он под ее влиянием замечает и учитывает лишь те предметы и явления, которые каким-то образом связаны с этой set, имеют определенное значение для его поведения. Предметы и явления индифферентные, не имеющие значения для set, остаются незамеченными ими. Указанное положение было обосновано множеством экспериментальных данных... Так же экспериментально был подтвержден эффект действия установки, касающейся использования прошлого опыта человека. Влияние установки не только определяет выбор, селекцию воздействия среды, но и налагает свой отпечаток на весь прошлый опыт человека. У человека всплывают в памяти лишь те мысли и содержания сознания, которые находятся к какой-либо связи с его установкой. Функция set состоит в том, чтобы выбирать из окружающей человека действительности и из его прошлого опыта необходимые для осуществления поведения объекты, содержания сознания, его опыт и знания в целом, оказывает индивиду большую услугу в целесообразном выполнении намеченного поведения, в удовлетворении его потребностей. Тем самым установка создает психологическую основу приспособления человека к окружающей среде и преобразования ее в зависимости от его нужд. Set или ориентирует человека на определенные объекты, или, наоборот, помогает уклониться от них... Это двоякое направление set часто совершенно не осознается человеком. Такое отношение к предметам бывает ситуативным, моментальным, но оно может зафиксироваться и стать хроническим... В процессе фиксации sets выявляются определенные законы, способствующие формированию личности определенного направления.»[23] Таким образом, будучи вторичным артефактом, set имеет отношение к целостному культурному полю. Для нас важно, что она является связью между personality  и культурным полем. Причем, если исходить из только что приведенного тезиса Надирашвили, set является связью между an intentional world and an intentional person. Поскольку set формирует целостный модус личности и при этом может быть (a) фиксированным, (b) трансформировать восприятие мира личностью вплоть до того, что определенные объекты и отношения могут оставаться человеком незамеченными, а другие гипертрофироваться, то можно говорить во-первых о формировании intentional person в рамках той ил иной культуры, а во вторых, о a material flow, часть компонентов которого превращается в meaning systems, а часть проходит мимо человеческого восприятия, остается вне культуры, сохраняя до поры до времени свой статус a material flow.

Итак, set, по Узнадзе, принципиально бессознательна. Из этого никоим образом не следует, что любые вторичные артефакты (по Вартовскому) бессознательны, но означает, что в их число входят и бессознательные психические комплексы. Именно в качестве таковых мы определяем «комплекс констант восприятия», неразрывно связывая таким образом понятие «representation» и понятие «activity».

Это не означает возврата к устаревшему определению культуры как совокупности моделей поведения, как к некорректному. Наше понимание культуры не противоречит ее пониманию в терминах of meanings of interpretive theory. Но предполагает, что meaning может провоцировать activity и само возникает в процессе activity. Поэтому значение может в определенном смысле рассматриваться как первичный артефакт, предполагающий (если следовать схеме Вартовского) – вторичный – способ действия, связанный с первичным артефактом, при этом данный артефакт, относящийся к комплексу констант восприятия, является бессознательным.

Однако этого понимания недостаточно. Невозможно спорить с тем, что, во-первых, значение формируется в процессе сложного interaction индивидов, а именно в процессе реализации сценариев и в процессе дискурса, во-вторых, что оно связано с sets, то есть бессознательными установками личности на определенные действия, формирующими целостный модус личности и связанными с an intentional world of this person. В свою очередь sets, а следовательно, и модус личности, связаны с meaning systems. Meaning systems определяют репрезентации – иначе культура потеряла бы целостность. Но и репрезентации определяют meaning systems в ходе реализации сценариев. Кроме того, и сами сценарии определяются представлениями о действии и взаимодействии, являющимися компонентами sets.

Таким образом в основание культуры лежит представление о взаимодействиях, но в отличии от конкретного cultural script, не о конкретных альтернативах взаимодействий, а о структуре взаимодействия (включая всю допускаемую рамками культуры альтернативность) в принципе. Репрезентации являются следствиями этих бессознательных комплексов, вбирающие в себя бессознательные модели взаимодействия, аккумулированные в процессе культурной деятельности, и разворачивающиеся затем в различных сценариях как их культурные компоненты. Поэтому я расширю понятие комплекса констант восприятия до понятия комплекса культурных констант, коль скоро я уже вышла за рамки рассуждения исключительно о процессах восприятия в культуре и перешла к трактовке прочих составляющих культуры, которые так же являются производными от sets, по относящиеся не только к сфере репрезентации, но и к сфере activity, а также к сфере мотивации.

Комплекс культурных констант следует понимать как сложную психологическую структуру: интериоризированный general cultural script. В нем выделяется ряд компонентов, которые могут быть названы культурными константами, такие как «источник добра», «источник зла», «образ покровительствующей силы», «образ противодействующей силы», «образ мы или образ коллективности» (в, частности  принцип связи между индивидами), «образ поля действия», «образ условия действия» «образ источника действия». «образ способа действия» и т.п. Но важны не столько сами по себе эти «образы», сколько их диспозиция, способ их взаимосвязи и взаимодействия – то, что можно назвать «бессознательным культурным полем», понимаемом в значении, близком к гештальт-психологии. Это еще не an intentional world, а только его каркас. General cultural script может воплощаться во множестве внешне непохожих event scripts. К этой теме я обращусь ниже.

Комплекс культурных констант — это та призма, сквозь которую человек смотрит на мир, в котором должен действовать, основные парадигмы, определяющие возможность и условия действия человека в мире, вокруг которых выстраивается в его сознании вся структура бытия. Поэтому комплекс культурных констант — это одновременно и комплекс констант культурного (интенционального) восприятия. Благодаря им человек получает такой образ окружающего, в котором все элементы мироздания структурированы и соотнесены с самим человеком, так что каждое человеческое. Майл Коул пишет, что «центральной посылкой культурно-исторической психологии является утверждение  о существовании глубинной связи между конкретным окружением, в котором существует человек, и фундаментальными отличительными категориями его разума: окружение человека наполнено приспособлениями, орудиями (адаптациями) поведения предыдущих поколений в овеществленной и (в значительной степени) внешней форме.»[24] Но что мешает утверждать, что окружение человека наполнено «приспособлениями, орудиями (адаптациями) поведения» имеющими идеальную форму, такую, о которой мы говорили выше, специфическими вторичными артефактами или sets. В этом, прежде всего, и состоит «функция культуры как специфического средства человеческой адаптации»[25] — как писал об этом классик российско-армянской культурологии Эдуард Маркарян. Маркарян писал: «Понимание культуры как специфического способа человеческой деятельности, способа существования людей, имеющего конечную адаптивную и когэнтропийную природу, может послужить началом для методологически эффективного решения проблемы установления как общего предмета теории культуры, так и истории культуры. Термин «способ деятельности» понимается в широком значении, несводимым лишь к навыкам, умению, а предполагающим так же и охват многообразных объективных средств осуществления активности людей... Этнические культуры представляют собой исторически выработанные способы деятельности, благодаря которым обеспечивалась и обеспечивается адаптация различных народов к условиям окружающей их природной и социальной среды.»[26]

Во многом опираясь на подход Маркаряна, как моего учителя, я в своем теоретизировании исхожу из того, что комплекс культурных констант следует понимать как совокупность представлений о способе и характере действия человека в мире, что представляется мне интериоризированный general cultural script. Культурные константы не субстанциональны, то есть касаются не самих по себе объектов мироздания, а операциональны, и, относятся к образу действия человека по отношению к объектам мироздания. Это система фиксированных sets, которые в одном своем аспекте могут выступать как артефакты — моделей действия, в другом — как когнитивные артефакты. Культурные константы одновременно и провоцируют нашу активность в мире, и направляет ее, и предопределяет наше восприятие мира. Это то, что стоит за иденциональностью культурных миров. Своего рода это когнитивная схема, которая охватывает целостный образ мира, отражая взаимоотношения его объектов. Но будучи идеоциональной схемой, она специфична для каждой культуры и не может претендовать на объективность. Скорее, будучи принципиально внелогична и конфликтна в себе самой, она может создавать у своих носителей иллюзию объективности картины мира (интенционального мира) построенной на ее основе. Следовательно и general cultural script также внелогичен и противоречив. Внелогичность его отчасти объясняется его функцией адаптировать внешнюю реальность, сделать ее более комфортной для людей, за счет искажения ее восприятия и рационализации (в частности, интенциональной концентрации зла в четко осознаваемом источнике, чтобы зло не ощущалось разлитым по миру). Получается, что механизм рационализации делает реальность внерациональной. Будучи внерациональной, реальность неминуемо оказывается противоречивой, что побуждает человека к действию. Когнитивный артефакт получает таким образом мотивационную силу, заставляя человека действовать в адаптированным с помощью культурных констант, но внутренне противоречивом мире, с тем, чтобы минимизировать эти противоречия. Так когнитивный артефакт превращается в set, неосознаваемую потребность в определенной деятельности, определяющую весь модус personality.

Таким образом, интериоризированный (имплицитный, неосознаваемый) general cultural script оказывается, комплексом культурных констант, системой образов, которая описывает арену деятельности человека как члена того коллектива, который является для него первичным «мы». А если так, то создается основание для того, чтобы внешняя (интенциональная) конфликтность отреагировалась «драматизированным» образом (я пока не говорю о внутренней конфликтности, которая задается самим принятием интенциональной реальности, бытием в качестве intentional persons а лишь о конфликтности, вписанной в рамки интенционального мира), через взаимодействие «образов», имеющих в каждой культуре неповторимые особенности. Каждый из «образов» имеет собственный характер и состоит в определенных отношениях с другими «образами». Через их посредство в каждой культуры складывается канон восприятия реальности — комплекс культурных репрезентаций. Активность человека с этой точки зрения предстает как взаимодействие «образов». Само пространство имеет свои «образные» черты, которые согласуются с «образом мы» и с другими компонентами той схематизации мира, которая происходит в интенциональной психике. Реконструкция системы культурных констант будет выглядеть как динамическая модель взаимодействия «образов»; и культурными константами являются именно эти взаимосвязи, взаимозависимости. Человек строит свое поведение как бы внутри этой системы взаимосвязей и взаимодействий, ощущая себя одним из компонентов этой находящейся в непрестанном движении системы. Именно в этом контексте формируются его фиксированные sets. Именно такое видение мира формирует культура. Именно интенциональную мотивации интенционального движения она мотивирует и направляет, именно в этом смысле она является специфическим способом деятельности.

Однако вернемся к тому, что я назвала a general cultural script и культурными константами, которые в одном своем аспекте представляют когнитивные артефакты, а в другом мотивационными схемами и фиксированными установками, определяющими избирательность восприятия и направленность действия. Когда я говорю об «образах», задаваемых культурными константами и о драматизированных схемах, речь идет не о мифологической схеме! Все эти образы имеют лишь формальные, «технологические» — не содержательные, не проблемные — черты. Как объяснить это более просто? Скажем, в некоем литературном жанре по его законам должны иметься те или иные персонажи: злодей, рыцарь и т.п. В каждом конкретном произведении эти персонажи имеют собственные имена и индивидуальные черты, но при этом сохраняется тот набор характеристик персонажей и моделей отношений между ними, та динамика сюжета, которая требуется спецификой жанра. В общем и целом, культура создает подобный канон восприятия мироздания. Она задает такие парадигмы восприятия, что все объекты внешнего мира либо встраиваются в выработанные ею образы, культурные константы, подвергаясь при этом более или менее значительным искажениям, либо вовсе не воспринимаются человеком. Меняется жизнь социокультурной системы, меняются культурные, политические, экономические условия, в которых он живет. А значит меняется и тот внешний опыт, который народ должен воспринимать и упорядочивать. Возникает как бы новая пьеса, написанная в соответствии с тем же каноном, но на новом материале. Картины мира будут сменять друг друга, но благодаря этническим константам их структура в своем основании будет оставаться прежней. Один интенциональный мир сменит другой, но общая их подоплека останется прежней, внелогической, построенной на тех же культурных константах в той же их диспозиции, сохранится тот же скелет культуры, только «мясо», которое покроет этот скелет, будет уже другим. «За десятилетие папуас может полностью отойти от традиционного представления о космосе, принятого в его племени, пройдя при этом несколько этапов. Так, миссионер может убедить его, что источником могущества белого человека является Библия... Через пять лет папуас уже голосует за кандидата в депутаты палаты представителей, становится совладельцем грузовика и узнает о высадке человека на Луну, которую он еще десять лет тому назад воспринимал как тотемное божество. Остается загадкой, как человек может справиться с такими хаотичными сдвигами в области сознания и не сойти при этом с ума?»[27] — задавались тридцать лет назад вопросом (может быть основным для антропологии R. and F. Keesing’и. А потому и не сходит, что сдвиги не хаотичные. Культурными константами являются не содержательным наполнением «образов», а общие приписываемые им характеристиками. Конкретное наполнение этих парадигм может меняться,  и  тогда  возникают  новые  модификации образа мира. Но их наполнение в любом случае будет таким, что общие характеристики этих образов, их диспозиция, представления о модусе действия останутся неизменными. Это константы, вокруг которых и кристаллизуется этническая традиция в различных ее модификациях.

Можно сказать, что они подобны грамматическим парадигмам, из которых должна быть составлена структура предложения. Эти парадигмы выстраиваются в определенном порядке (образуют как бы форму предложения), при этом заполняются конкретным содержанием. General cultural script может реализовываться во множестве различных конкретных сценариев, которые будут иметь определенные общие ключевые элементы и взаимосвязи в зависимости от обстоятельств.

Культурные константы никогда не осознаются человеком. Они — инструмент упорядочения и рационализации опыта, полученного из внешнего мира. Та картина мира, которая выстраивается в сознании людей на их основе, может быть подвергнута критике, но сами культурные константы никогда не становятся для человека предметом суждений, просто потому, что он их не видит. Здесь свою роль играют защитные механизмы человеческой психики. Благодаря их действию культурные константы никогда не обнаруживают своего содержания непосредственно в сознании своих носителей; они всегда всплывают лишь в виде представлений по поводу каких-то определенных проблем или объектов, то есть в форме максимально конкретизированной. Проходя через защитный барьер человеческой психики культурные константы как бы дробятся: в зону сознания они вступают не как правило, общее для множества самых различных явлений, а как представление о наиболее удобном способе действия в данном случае. Более того, формы конкретных проявлений культурных констант могут быть столь пестры, разнообразны, что увидеть за ними общую закономерность порой действительно трудно. Многообразие форм проявления культурных констант обеспечивает их максимальную неуязвимость. В случае  очевидного противоречия культурных констант реальности под угрозу ставятся не сами этнические константы, а конкретные формы их выражения. Некая поведенческая норма может быть откинута индивидом или обществом как несостоятельная, но бессознательная подоплека этой нормы остается незадетой и найдет свое отражение в других формах. В период смены модификаций традиционного сознания культурные константы просто меняют свою одежду.

Наполнение культурных констант конкретным содержанием представляет собой сцепление бессознательных образов с фактами реальности, или, если говорить на языке психоаналитиков, представляет собой  трансфер — перенос бессознательного комплекса на реальный объект. Это сцепление может быть более или менее прочным и сохраняется до тех пор, пока данный объект может нести такого рода нагрузку внутри картины мира, и опыт этноса не начинает явно расходиться с реальностью. Тогда последует новый трансфер — на другой объект. Так происходит формирование конкретного «образа защитника» и «образа врага» (безразлично, персонифицированных или нет). Аналогичным образом происходит явление, которое можно назвать  автотрансфером: человек приписывает себе те качества, которые заложены в бессознательном «образе себя» (концепции «мы» и концепции «я»). Из material flow черпаются новые элементы, ранее остававшимися незамеченными, игнорируемыми и они  становятся meaning systems, а то, что раньше составляло содержание meaning systems, либо сохраняет свой статус, но уже как история и археология, либо, отбрасываясь, превращаются в material flow.

В каждом случае трансфер и автотрансфер совершаются синхронно, так что на реальную действительность переносятся не только характеристики бессознательных образов, но и их диспозиция и взаимодействие. Таким образом, постоянной чертой любой картины мира, присущей социокультурной системе в различные исторические периоды, является ее баланс: соотношение «сил добра» и «сил зла» не меняется. Такой баланс во многом определяет «карту» картины мира: если внешняя угроза возрастает, то соответственно либо увеличивается представление о собственном могуществе, либо дополнительная психологическая нагрузка падает на «образ защитника» в любой его форме. Последнее зависит, в свою очередь, от имеющихся в наличии потенциальных объектов трансфера и от диспозиции «образа себя» и «образа защитника». Структура отношений между бессознательными образами переносится на реальный опыт и определяет способ действия людей. Они действуют в соответствии с перенесенными ими на себя качествами, в рамках представления о коллективе и его внутренних качествах и связях, заложенных в их бессознательном.

Тот объект, на который совершается трансфер, становится особо значимым в данном варианте традиции (или в нескольких вариантах: иногда трансферы могут быть очень прочными и сохраняться сотни лет). Вокруг объектов трансфера и организуются все прочие элементы реальности, образуя в картине мира полюса «добра» и «зла» и «нейтральное поле» — «поле действия». К этим значимым объектам стягиваются все смысловые связи картины мира, они же задают сюжет в жизни общества, поскольку через их посредство на реальную действительность проецируется тот конфликт между «источником добра» и «источником зла», который представлен в данной культуре. Эти объекты становятся ключевыми на арене действия, как бы точками отсчета.

В своей совокупности культурные константы представляют собой как бы первичную формализованную модель действительности, или точнее было бы сказать, модель действия сообщества людей (образа «мы») в мире. При этом и сама социокультурная система подлежит восприятию через определенные парадигматические формы — как и любой другой объект, находящийся в мире. Поэтому модель действия человека (или сообщества людей) — это модель человеческого взаимодействия. Однако модели внутрикультурного взаимодействия и самоорганизации — это особая тема, к которой можно будет обратиться только тогда, когда нам более или менее станет ясен вопрос о восприятии носителями культуры арены своего действия, то есть вопрос о картине мира.

Трансфер может пониматься в двояком значении. С его помощью выстраиваются конкретные культурные сценарии, коим нет числа, и некий глобальный сценарий, который мы называем «картиной мира», но это уже вербализуемый world-view или схема, объединяющая прочие схемы той реальности, которую воспринимает человек. «D’Andrade has argued that «adequate description of cultural symbols from the word level to the level large knowledge systems requires explication of the basic cognitive schemas which underlie these symbols». Ultimately I think we will be forced to relinquish the classic picture of the basic cognition where belief systems are constructed from propositions which are in turn built from independent concepts defined by features... As we begin to focus on the relations between knowledge structures and context or practice, we find ourselves again in a constantly shifting set of mutually constitutive figures and grounds. The meaning of particular sings and symbol is inferred from context and context can be inferred from the interpretation given to particular meaningful elements.»[28]

Этот глобальный сценарий — картина мира может быть назван «воображаемые миром», поскольку отвечает тем характеристикам (главная из которых – внерациональность), которые дает этому понятию Р. Шведер: «Culture refers to the inten­tional world. Intentional persons and intentional worlds are interde­pendent things that get dialectically constituted and reconstituted through the intentional activities and practices that are their prod­ucts, yet make them up.»[29] Концепция Шведера нуждается в данном случае в некотором уточнении. Провозглашая многообразие «сконструированных миров», Шведер в процессе своих рассуждений, кажется, невольно возвращается к устаревшей дихотомии между рациональными и внерациональными мирами. С моей точки зрения, такая дихотомия противоречит самим же исходным посылкам Шведера, и я утверждаем, что все общества без исключения имеют внерациональные картины мира, они разнообразны и уникальны для каждого общества.

Выстроеная на основе культурных констант картина мира можно попытаться трактоваться как «третичный артефакт», которые Вартовский называет «воображаемые миры» третичными артефактами: «On this reconstruction, we may speak of a class of artifacts which can come to constitute a relatively autonomous 'world', in which the rules, conventions and outcomes no longer appear directly practical, or which, indeed, seem to constitute an arena of non-practical, or 'free' play or game activity. This is particularly true when the conventions of representation — e.g. in art, or in language-become transparent, i.e. when the relation to direct productive or communicative praxis is so weakened, that the formal structures of the representation are taken in their own right as primary, and are abstracted from their use in productive praxis. So called 'disinterested' perception, or aesthetic perception, or sheer contemplation then becomes a possibility; but not in the sense that it has no use. Rather, in the sense that the original role of the representation has been, so to speak, suspended or bracketed.»[30] Здесь мы переносим определение Вартовского на «воображаемые миры», то есть в область антропологии. Как мне кажется, сам Вартовский отверг бы такой перенос, поскольку он отвергает те теории перцепции, которые назывет «relativist theories of perception» и определяет следующим образом: «Here, for example, ‘seeing’ is reconstrued as ‘seeing as’, and perseption in general is linked to interpretation or judgment, i.e. as a (conscious or unconscious) interpretation processing of sensory imput in the framwork of memory, past expierience, intention, cultural or situtionanal context, etc. Thuse perception is not simply an essential relation between a perceiver and perceptual objects, or anessential and unchanging structure of an a priori sort, but becomes a more plastic and variable activity or process of interaction, whose variability depends on acknowledged variation in context, use, backgraund-knowledge or framwork.»[31] Если не доводить данное положение до абсурда, то непонятно его принципиальное отдичие от той позиции, что «perception has a history». Вопрос только в том горизонтальный или вертикальный срез вариаций перцепции берется во внимание. Тем более, что как полагает сам Вартовский «Such imaginary worlds I do not take as 'dreams' or 'in the head', but as embodied representations, or better, embodied alternative canons of representation: embodied in actual artifacts, which express or picture this alternative perceptual mode. Once the visual picture can be 'lived in», perceptually, it can also come to color and change our perception of the 'actual' world, as envisioning possibilities in it not presently recognized... My argument has been  that, because of this thorough integration of perception with praxis, its forms change historically as that praxis changes historically; and that it is both determined by and helps to determine these very changes themselves.»[32]

Так мы можем трактовать картину мира как ментальный феномен. При этом следует отметить, что если культурные константы мы не можем определить как схемы в принятом сегодня толковании этого термина, то реальности относящиеся к картине мира, как она представлена в психике человека, являются именно схемами, к которым применимо следующее определение DAndrade: «Что такое схема? Во-первых, надо сказать, что схема не является умственной картинкой. Это когнитивная структура, внутри которой происходит интерпретация мира. Важной характеристикой схем является то, что они допускают ранг возможностей. Таким образом, имеется большое разнообразие в роде связей и отношений между линиями, среди которых присутствуют связи, дающие возможность интерпретировать нечто как объект А. Другой важной характеристикой схем является то, что они используют то, что называется отсутствующими ценностями — то есть позиции, которые должны быть заполнены, даже если они не ощущаются или не присутствуют. Другой характеристикой схемы является то, что они могут быть сконструированы из других схем... То, что проинтерпретировано — не часть схемы, а результат схематизации... Схема является процедуральным средством, которое человек использует, чтобы осуществить интерпретацию; они не есть что-то проинтерпретированное, даже если данный результат интерпретации является типичным и встречается часто... Необходимо отметить, что схемы — это не осознание средства интерпретации.»[33] Кроме того, схемы интенциональных объектов (в моей модели — объектов трансыера культурных констант) сами обладают мотивационным действием. Так, по DAndrade, «когниция схемы предполагает прямой путь связывания культурных и психологических процессов. Культура является одним из важнейших источников  человеческих схем и схемы играют центральную роль в большинстве психологических процессов. Схема является способом связи культуры с другими психологическими процессами, которые более или менее прями влияют на деятельность людей.»[34]

Чем в этом случае являются культурные константы. Выше мы определяли их как когнитивные артефакты, мотивационные схемы и фиксированные sets, определяющие целостный модус личности. Однако все эти три определения являются скорее производными. Мы определяли из также как интериоризированный general cultural script, который определяет пять выделенных нами выше типов артефактов: (1) материальных артефакты (поскольку только в контексте обобщенного культурного сценария они приобретают свои значения) (2) идеальные артефакты, (3) когнитивные артефакты, представляющие собой репрезентацию или схему объекта в голове человека, (4) модели действия с артефактами и (5) интенциональные миры, которые тоже являются артефактами, которые с натяжкой можно было бы отождествить с третичными артефактами М. Вартовского, а также культурное пространство действия, включающее рамки действия — «образы», о которых мы говорили выше. Комплекс культурных констант в этом случае выглядит как культурно-дерминированный ментальный сгусток, который, выражаясь в интериоризированный general cultural script, определяет всю деятельность человеческого мозга, является его processor’ом.

Следует подчеркнуть, что я представляю processor именно как обобщенный сценарий, специфичный для каждой культуры. Такой подход позволяет нам с легкостью разрешить два вопроса: тот, который касается проблемы контекста, и тот, который касается проблемы культурной трансмиссии. Поскольку сам процессор задает взаимосвязи и взаимодействия объектов, мотивацию и направленность деятельности человека уже в контексте объектов интенционального мира, то вопрос о том, как формируется культурный контекст отпадает сам собой. Вопрос о культурной трансмиссии решается относительно просто. Поскольку ребенок усваивает множество обыденных сценариев, отражающих принципы взаимодействия между людьми в его культуре, в его голове откладываются обобщенные черты, определяющие это взаимодействие. Причем принципы взаимодействия могут быть общими на микро и макро уровне. Есть общие черты в том, как человек осваивает купленный им участок земли и как народ осваивает приобретенную им в ходе военных действий территорию. Здесь в целом можно согласиться с утверждением Теодора Шварца, что «Культура... является первичной человеческой адаптацией. Культура состоит из производных опыта, более или менее организованного, выученного и вновь созданного индивидами, составляющими популяции, и интерпретации значений, передаваемого от прошлого поколения, от современников или формируемого самим индивидом. Это прежде всего касается природы культуры,»[35] перетолковав его в духе концепции обобщенного культурного сценария.

Все это крайне важно для построения модели функционирования культуры и культурообусловленной деятельности людей.

 

Теперь мы должны подойти к вопросу о «a distributive model of culture». Начнем с еще одной цитаты из Майкла Коула. «То, что культура структурирована не вызывает сомнений, но несомненно также и то, что этот паттерн далеко не единообразен, не является общим и структурированность культуры проявляется при локальных, «лицом к лицу», взаимодействиях, которые имеют локальные ограничения и, следовательно, гетерогенны по отношению к культуре в целом. Поэтому всякий, кто интересуется вопросами культуры, должен постоянно иметь ввиду эффективные единицы культуры: таковые должны быть расположены где-то между совершенно «структурированным целым» и «случайным скоплением артефактов».[36] Так, характеризуя эффективные единицы культуры, К.Гирц предположил, что «culture is best seen not as complexes of concrete bechavior patterns — customs, usages, traditions, habit clusters — as has, by and large, been the case up to new, but as a set of control mechanisms for the governing of behavior», под которым Гирц понимает планы, «plans, recipes, rules, instructions (what computer engeneers call «programs»)».[37] Я понимаю под «набором управляющих механизмов» комплекс культурных констант, которые в рамках одной культуры неизбежно являются объектами различных трансферов и на основании которых формируется совокупность отличающихся друг о друга картин мира. Так, ценностная ориентация является материалом, на основании которого кристаллизуется та или иная культура. Культурные константы не содержат в себе представления о направленности действия и его моральной оценки. Направленность действия задается ценностной ориентацией. Культурные константы и ценностная конфигурация соотносятся как способ действия и цель действия.

Каждая социокультурная система в какой-то мере адаптирует более широкую культурную традицию, но сами по себе культурные константы нейтральны по отношению к той или иной ценностной ориентации. Какую систему ценностей принимать — волен выбирать человек. Культура детерминирована потребностью человека в психологической адаптации, так же как деятельность по жизнеобеспечению социокультурной системы детерминирована его потребностью в физиологической адаптации к окружающей среде. Например, зрение также и физиологически, и психологически жестко детерминировано и существуют вполне определенные законы зрительного восприятия, но куда человеку смотреть — это его выбор. Таким образом, картину мира (интенциональный мир) можно рассматривать как производную от культурных констант, с одной стороны, и ценностей ориентации, с другой. Культурные константы неизменны на протяжении всей жизни данной социокультурной системы, а ценностная ориентация может меняться, она является результатом свободного выбора людей.

Наличие у различных членов социокультурной системы и их социально-функциональных групп различных ценностных ориентаций неизбежно ведет к тому, что социокультурная система не имеет единой картины мира — единого интенционального мира — а комплекс взаимосвязанных (имеющих один и тот же «каркас» — систему культурных констант) интенциональных миров. Например, в культуре может существовать некоторый константный с точки зрения технологических, внесодержательных характеристик «образ покровителя», но на кого этот образ будет перенесен, зависит от идеологических доминант носителей данных культурных констант. Другое дело, что при этом тот (или то — если речь идет о чем-то неодушевленном), кто служит объектом трансфера, видится через призму, которую формируют культурные константы.

С картиной мира связан и еще один компонент — культурная тема, являющаяся центральной для данного народа. Те понятия или институции, которые становятся культурными темами, так или иначе связаны с религиозными представлениями, характерными для той или иной культуры, или точнее было бы сказать, с формами социальной интеграции, получившими в данной культуре религиозной обоснование. Более правильно было бы рассматривать культурную тему как тип устойчивого трансфера, который отражает парадигму «условия деятельности» в психике носителей культуры. Культурная тема, будучи результатом устойчивого (что вовсе не означает — неразрушимого) трансфера, включается в картины мира различных внутрикультурных групп, а, следовательно, в различные ценностные системы и в ходе истории народа могут представать в различных, вплоть да взаимопротивоположных интерпретаций. То или иное восприятие центральной культурной темы зависит от ценностных ориентаций членов социокультурной системы и их социально-функциональных групп.

Культура оказывается распределенной между своими носителями. Культурные константы посредством процесса трансфера переносятся на различные объекты действительности. Эти трансферы являются устойчивыми в большей или меньшей степени. В наибольшей — те, которые связаны с парадигмой «условия действия» и становятся доминирующими культурными темами общества. На базе одних и тех же культурных констант формируется целый комплекс картин мира, в каждой из которых эти культурные темы интерпретируются различным образом.

Мы видим, культура представляет собой довольно сложную систему. Можно предположить, что распределение культуры, основанное на единых культурных константах, расщепление культурной темы имеет свое функциональное значение. Если система культурных констант представляет собой одновременно и модель на основании которой носители культуры действуют в мире, и модель их взаимодействия друг с другом, то распределение культуры является чем-то вроде пускового механизма самоорганизации социокультурной системы. Деятельность в мире и самоорганизация — две стороны одной медали. Культурная система посредством динамического восприятия окружающего мира упорядочивает не только внешнюю реальность, но и себя в качестве компонента этой реальности.

Если в картине мира реальность предстает человеку как арена действия, то неудивительно, что она представляет собой систему, в который поддержание равновесия возможно только, если она находится в динамическом состояние. Вы упадете вместе с велосипедом, если будете без движения сидеть на седле, как если бы он был трехколесным. Если вы поставили ноги на педали, педали надо крутить.

Культурные модели, регулирующие характер активности членов социокультурной в мире и их взаимодействие между собой, следует назвать адаптационно-деятельностными сценариями. Он формируются на основе интериоризированного a general cultural script, который преломляется соответствующим образом в конкретных ситуациях. Адаптационно-деятельностные сценарии различных внутрикультурных групп находятся во взаимодействии, в процессе которого для каждой из этнических групп происходит коррекция объектов трансфера, а именно, снижение интенсивности «источника зла», усиление «образа мы» и «образа покровителя». Реализация адаптационно-деятельностных сценариев, присущих той или иной культуре, связано с «проигрыванием» на материале данной модели тех или основных аспектов культурной темы. Благодаря своей «драматизированной», диалоговой структуре, адаптационно-деятельностная модель строится на взаимодействии различных внутрикультурных групп и, следовательно, различных вариаций традиции. Адаптационно-деятельностный сценарий можно представить в качестве своеобразного алгоритма действия, а значит — своеобразного артефакта, который я представила в своей иерархии как (4). Адаптационно-деятельностный сценарий, если так можно выразиться, технологична. Она — алгоритм взаимодействия различных частей социокультурной системы, может реализовываться на самом различном материале, и за различными ее реализациями не всегда легко увидеть единое основание. Она лишена и какого-либо идеологического обоснования — люди действуют в соответствии с адаптационно-деятельностным сценарием потому, что им удобно действовать именно так. А уже постфактум они тем или иным способом обосновывают свои действия.

Если картина мира, производная от комплекса культурных констант, является принципиально динамичной системой, значит в ней заложено изначально конфликтное восприятие мира. Очевидно, в ней предзадан также и конфликт между «образом мы», и «источником зла». Но внутренне конфликтно и восприятие самой своей культуры, своего общества, поскольку оно не однородно и не встраивается так уж легко в «образ мы». Существование внутри социокультурной системы различных картин мира, имеющих в своем основание общие культурные константы, но различные ценностные системы, различные интерпретации основных культурных тем ведет к тому, что внутри социокультурной системы неизбежен конфликт.

Но раз система культурных констант задает определенные взаимоотношения различных частей социокультурной системы, то задается и сама структура этого конфликта, который оказывается «мотором», поддерживающим необходимый для выживания (а выживание, адаптация всегда понимается в неразрывной связи с расширением сферы деятельности) динамизм социокультурной системы. Это означает, что внутрикультурный конфликт функционален.

Это модель взаимодействия внутрикультурных социально-функциональных групп, в том числе и тех, которые находятся в конфликте между собой, и не могут иметь между собой никаких договоренностей, действуют синхронизированно, повинуясь ритмам  функционального внутрикультурного конфликта (что объясняется тем, что в осове всех частных сценариев действия лежит неосознаваемый членами социокультурной группы интериоризированного general cultural script, представленный в виде взаимодействия культурных констант и отраженный в картине мира каждой из внутрикультурных групп, составляющих социокультурную систему). Каждая группа действует сама по себе в своем интенционально мире и, кажется, правая рука не знает, что делает левая. Акт за актом как бы разыгрывается драма, каждое действие которой кажется изолированным и не имеющим отношение к целостной структуре, но все вместе они приводят к созданию новых общественных институций, дающих социокультурной системе в целом возможность конструктивной деятельности. Конечно, для внешнего наблюдателя действия в соответствии с адаптационно-деятельностной схемой могут показаться излишне усложненными и многоэтапными. Но здесь встает вопрос не только рациональности действия, но и их психологической конфортности, а также интенциональной логике. Алгоритм действия членов социокультурной системы соответствует их восприятию мира. Поскольку в картине мира реальность всегда схематезирована, а значит, искажена, то и действия людей с объективной точки зрения могут быть непрямолинейными. Человеческое действие, становясь культурным феноменом (артефактом), должно быть вписано с общую структуру бытия, а потому его рациональность понятна только внутри логики данной культуры.

Любая идеология, принимаемая социокультурной системы, адаптируется им на основании тех же принципов, что и представления о природном окружении. И внешнее природное окружение, и воспринимаемая народом ценностная, идеологическая система с этнопсихологической точки зрения явления одного порядка — это внешняя среда — природная и социокультурная. И то, и другое требует приспособления. И то, и другое в восприятие народа определенным образом рационализируется. Элементы и того, и другого могут становиться объектами трансфера этнических констант. Эти трансферы могут быть общими для всего социокультурной системы, а могут быть присущ только одной или нескольким из внутрикультурных групп. Становясь объектом трансфера этнических констант, идеология превращается в «декорацию», изображающую «поле действия» социокультурной системы.

Однако, когда мы имеем дело с живым этнографическим и историческим материалом, мы видим и чувствуем, что нарушение функционального конфликта часто вызывается тем, что та или иная форма существования социокультурной системы, тот или иной способ его функционирования, может быть, с точки зрения адаптации к окружающей природной и социальной среде почти безукоризненный, оказывается лишенным своего смысла, своей идеальной подоплеки, выраженной в основной культурной теме. А значит важна не только адаптационная функция внутрикультурного конфликта, но и тот факт, что через посредство этого конфликта обыгрывается некоторое существенное для социокультурной системы содержание. И само это опробование, «игра» с этими смыслами, «ценностями», также является компонентой внутрикультурного процесса.

 Подведем итоги.

Культура является самым важным понятием антропологии и этнопсихологии. Я понимаю культуру как комплекс значимых систем различной степени сложности, как осознаваемых, так и неосознаваемых. Под значимыми системами я понимаю совокупность ментальные составляющие артефактов всех уровней, сердцевину которых представляет обобщенный культурный сценарий (система культурных констант), ибо именно в связи с ним различные предметы и действия приобретают в культуре свое значение: от когнитивных схем различных вещей до событийных сценариев, от предметов, относящихся к материальной культуре, до алгоритмов действия с ними, от простых инструкций до сложнейших механизмов самоорганизации популяций носителей данной культуры (социокультурных систем), от интенциональных миров до интенциональных личностей. Ядро культуры — обобщеный культурный сценарий состоит, как и всякий сценарий, из компонентов, которые определяют цель, направленность, условие действия (причем условие действия является его важнейшим компонентом и эксплицитно часто выражается в наподобии центральной культурной темы, этоса культуры) и характер взаимодействия участвующих в его воплощении лиц. В соответствии с обобщенным культурным сценарием происходит распределение культурных ролей или распределение культуры. Он определяет характер восприятия действительности (модус интенциональности), и механизмы модификаций и трансформаций социокультурной системы, являющейся его носителем. Трансмиссия культуры их поколение в поколение осуществляется посредством усвоения огромного комплекса событийных сценариев и конденсации в психики человека основных принципов взаимодействия, характерных для данной культуры. Точно так же как ребенок предрасположен к усвоению языка, он предрасположен и к усвоению культуры и интериоризации ее центральных элементов. При этом я исхожу из того, что принципы взаимодействия на микроуровне и макроуровне коррелируют между собой. То, как человек оформляет лист своей рукописи имеет сходные элементы с тем как народ осваивает новое для него пространство. Все элементы связанные с центральным культурным сценарием представляют собой культурное поле — поле человеческой деятельности. Культура имеет адаптивную функцию, делая, посредством коррекции восприятия мир более комфортным для человека, деятельностную функцию, представляя мир как объект деятельности человека, коммуникативную, превращающую мир в средство коммуникации и создавая условия для распределения культурных ролей и их адекватного взаимодействия, и функцию самоорганизации, представляющие социокультурной системе возможность реструктуализации в ответ на внешние изменения, вызовы или угрозы. Культура — принципиально динамическая система. В самом обобщенном культурном сценарии заложен функциональный конфликт, который позволяет социокультурной системе сохранять только динамическое равновесие, то есть в постоянной функционально-конфликтной коммуникации и взаимодействии внутрикультурных групп, что позволяет механизмам адаптации и трансформации находиться всегда в «рабочем» состоянии.

Социокультурная система представляет собой совокупность носителей данной культуры, которые объеденины прежде всего общим интериоризированным обобщенным культурным сценарием, позволяющим им в любых ситуациях сохранять необходимый уровень коммуникации и взаимодействия. Именно нормальное функционирование функционального внутрикультурного конфликта и свидетельствует о дееспособном состоянии социокультурной группы (ибо в этом случае культура полноценно выполняет все свои функции), а круг лиц, способных принимать в нем участие, очерчивает границы социокультурной группы.

Перспективой развития антропологии мне представляется создание теории, которая не только объясняла бы культурно-обусловленное видение мира, влияние последнего на деятельность человека (или, наоборот, влияние деятельности на восприятие мира), соотношение между ментальными значениями и внешней реальностью, распределение культуры и ее адаптивные, мотивационные, коммуканиционные, распределетильные функции, но и, основываясь на фундаменте  культурно-психологического понимания человеческой психики, объясняла бы функционирование этноса как социокультурной системы, подвижной, живой, постояно меняющейся, способной преодолевать кризисы и реструктурироваться в соответствии с актуальными потребностями. Следует подчеркнуть, что такая перспектива требует особой тщательности проработки понятия «культура», чтобы избежать скатывания в беллетристику типа постмодерна. Именно поэтому требуется особое внимание к описанию структуры и функционирования культурного поля, культурной составляющей нашей психики и развитие концепции культурных сценариев, применимых для объяснения событий на макроуровне. Это означает, что в рамках антропологии должна быть разработана собственная социологическая теория и методология интерпретации истории.

Эту задачу могла бы выполнить наука, учитывающая весь конструктивный багаж антропологических и смежных с ними концепций, которую, мне представляется следовало бы назвать исторической этнологией, и основания которой я здесь изложила. Мой вариант исторической этнологии изложен в одноименном учебном пособии, изданном на русском языке и на основании привычного российскому читателю понятийного аппарата.[38]


[1] American Anthropologist. Vol. 93. No.1. March 1991. Pp. 9-27.

[2] Roy G. D’Andrade. Cultural Meaning Systems. In: Richard A. Shweder, Robert A. LeVine (eds.) Cultural Theory. Essays on Mind, Self, and Emotion. Cambridge, L., NY., New Rochelle, Melbourne, Sydney: Cambridge University Press, 1984, p.110.

[3] Ibid. P. 111.

[4] Boesch, Ernest E. Symbolic Action Theory and Cultural Psychology. Berlin, Heidelberg, NY, L., Paris, Tokyo, Hongkong, Barselona, Budapest: Springel-Verlag, 1991, р. 29.

[5] Richard A. Shweder. Thinking Through Cultures. Cambridge (Mass.), London (England): Harvard University Press, 1991, p. 74.

[6] Miller P.H. Theory of Developmental Psychology. NY; Freeman, 1993, p. 421.

[7] М. Коул. Культурно-историческая психология. М., 1996, с. 208.

[8] Nelson, K. Cognition in a Script Frammework. In: J.H. Flavell and L. Ross (eds.) Social Cognitive Development. Cambridge: Cambridge University Press, 1981, р.110.

[9] K. Nelson. Children’s Scripts. In: Katherine  Nelson. Event Knowledge Structure and  Function in Development. Hillsdale, New Jersey – L.: Lawrence Erlbaum Associates, Publishers, 1986, рр. 44 — 45.

[10] Robyn Fivush, Elizabeth Slackman. The Acquisition and Development of Scripts. In: Katherine  Nelson. Event Knowledge Structure and  Function in Development. Hillsdale, New Jersey – L.: Lawrence Erlbaum Associates, Publishers, 1986, рр. 72 — 73.

[11] Marx W. Wartofsky. Models Representation And The Scientific Understanding. Dordrecht: Holland / Boston: Usa / L.: England: D. Reidel Publishing Company, 1979. P. 201.

[12] Ibid. P. 202.

[13] «Culture and Cognitive Science»,  Talk Presented to the Cognitive Science Program, U.C. Santa Barbara, May 15, 1997.

[14] Simon, H. Sciences of the artificial. Cambridge, MA: MIT Press, 1981, p. 8.

[15] Talk Presented to the Cognitive Science Program, U.C. Santa Barbara, May 15, 1997.

[16] Д. Н. Узнадзе. Экспериментальные основы психологической установки. Тбилиси: Издательство АН Гр.ССР, 1961, сс. 39 — 40.

[17] Д. Н. Узнадзе, с. 40.

[18] Д. Н. Узнадзе, с. 125.

[19] Д. Н. Узнадзе, с. 169.

[20] А.С.Прангишвили.  Установка как неосязаемая основа психического отражения. В сб.: Бессознательное. Природа, функции, методы исследования. Под общей редакцией А.С.Прангишвили, А.Е.Шерозия, Ф.В.Бассина. Тбилиси: Издательство «Мецниереба», 1985. Том  4.

[21] А.С.Прангишвили.  Установка как неосязаемая основа психического отражения, с. 20.

[22] Ш.А. Надирашвили. Психология пропаганды. Тбилиси: «Мецниереба», 1978, с. 10.

[23] Ш.А. Надирашвили., сс. 12 — 14.

[24] Коул, М. Культурные механизмы развития // Вопросы психологии. 1995, № 3, с. 3.

[25] Markarian, Edward. Capacity for World Strategic Management. Yerevan: Gitutgun, 1998, ð. 84.

[26] Маркарян Э.С. Об исходных методологических предпосылках исследования этнических культур. В кн.: Методологические проблемы этнических культур. Материалы симпозиума. Ереван, изд-во АН Арм.ССР: 1978, с. 8 — 9.

[27] Keesing R. M. and Keesing F. M. New Perspectivers in Cultural Anthropology. New York ets: Holt, Rinehant and Winston, Inc.  1971, с. 357.

[28] Janet Keller. Schemes For Schmata. In: New direction in Psychological Anthropology. Theodor Schwartz, Geoffry M. White, Сatherine A. Lutz (eds.) Cambridge: Cambridge University Press, 1994, pp. 63 — 64.

[29] Richard A. Shweder. Thinking Through Cultures. Cambridge (Mass.), London (England): Harvard University Press, 1991, p. 101.

[30] Marx W. Wartofsky. Models Representation And The Scientific Understanding. Dordrecht: Holland / Boston: Usa / L.: England: D. Reidel Publishing Company, 1979. P. 208.

[31] Ibid. P. 190.

[32] Ibid. PP. 209 — 210.

[33] Roy G. D’Andrade. Cognitive Anthropology. In: New Direction in Psychological Anthropology. Theodor Schwartz, Geoffry M. White, Catherine A. Lutz (eds.) Cambridge: Cambridge University Press, 1994, p. 52.

[34] Roy G. D’Andrade. Cognitive Anthropology. In: New Direction in Psychological Anthropology. Theodor Schwartz, Geoffry M. White, Catherine A. Lutz (eds.) Cambridge: Cambridge University Press, 1994, p. 57.

[35] Thedore Schwartz. Anthropology and Psychology. In: New direction in Psychological Anthropology. Theodor Schwartz, Geoffry M. White, Сatherine A. Lutz (eds.) Cambridge: Cambridge University Press, 1994, pp. 324 — 325.

[36] Коул, М. Культурные механизмы развития // Вопросы психологии. 1995, № 3, с. 7.

[37] Clifford Geertz. The Interpretation of Cultures. N.Y.: Basic Books, 1973, p. 44.

[38] С.В. Лурье. Историческая этнология. Москва: Аспект-пресс, 1997, 1998. См. также сайты svlourie.narod.ru and ethnopsyhology.narod.ru.

 

Сайт создан в системе uCoz